Мне было интересно, как он выкрутится, и почему не хочет сразу признаться, что он из состоятельной семьи. Мажор, одним словом, которому все достается легко.
– Пельменная?! – Не унималась мама, округляя глаза еще сильнее. – Или… пирожковая?!
Вам нужно было видеть восторг и удивление в ее взгляде. Прямо сейчас она, кажется, понимала, что сватает свою дочь за богача. Или… кто знает, что у нее там в голове, но ей теперь трудно было удержаться на стуле.
– Пельменная и пирожковая, – вздохнув, кивнул Дима.
– Ага, и чебуречная. – Добавила я, силясь не заржать. – На вроде той, где я работаю.
– А мама? Мама твоя где работает? – Не унималась родительница.
– Мама… она поет и преподает.
– Учитель пения, да?
– Что-то вроде…
– Прекрасно! – Маму словно подключили к солнечной батарее. – А Машенька у нас тоже хорошо поет. Правда, Маша?
– Нет. – Выдавила я.
– Не стесняйся, дочь. – Повернулась она к Калинину. – Слышал бы ты ее утром, когда она поет в ванной! Или в туалете!
– Ма-а-ам!
Почему родители вечно делают это?! Застолье без обсуждения детей и всяких непристойностей с ними связанных, кажется, уже даже не застолье. Традиция что ли такая?
– А что? – Ее было не остановить. – В детстве я водила ребят в кружок народного пения, даже фотография есть, хочешь, покажу? Там Марья в красном платье, с бантами, а Павлик в кафтане. – «Нет, это уже слишком». – Она так хорошо пела! Звонко. Пашку я ведь за компанию отправила, лишь бы дом не разнес, направила его неуемную энергию, так сказать, в нужное русло. А вообще, он мечтал на гитаре играть, но в музыкальной школе доучился только до балалаечника.
– Мама… – Я закрыла лицо руками, готовая разрыдаться.
– Вот такая она у меня: всего стесняется, вечно переживает больше, чем надо. – Мама чуть не опрокинула чашку с кофе. – А как расстроилась, что заболела! Вся извелась! Я ей говорю: не переживай, Станислав Вячеславович придет к нам на дополнительные занятия, и сдашь ты ему свой зачет, я договорюсь.
– Ух, ты, он к вам домой, что ли, ходит? – Улыбнулся Дима.
– Да, подтягивает Машеньку по грамматике перевода.
– Я тоже хочу. – Калинин состроил чрезвычайно заинтересованное выражение лица. – А то как покинул United States, чувствую, что стал подзабывать. То одно, то другое – нет-нет, да и забуду.
Я закатила глаза – вот актер погорелого театра! Нужно скорее прекращать его выступление.
– Так, все. – Я поднялась, кивая на выход. – Вам, кажется, пора. Обоим. Опоздаете еще.
– Да-да. – Мама взглянула на часы. – Ой, Димочка, давай поспешим!
– Без проблем. – Поднялся он.
– Идите, ребята, я уберу посуду.
– Оставь, мам. – Мне хотелось быстрее отправить их из квартиры. – Я вымою.
– Хорошо, иди, сейчас я просто сложу все в раковину.
Я догнала Калинина в коридоре: он напевал себе что-то под нос, не спеша надевая кроссовки.
– Ты что себе позволяешь? – Прошипела я, стараясь вложить все негодование в эту маленькую речь.
– Ты о чем? – Улыбнулся парень.
– С луны, что ли, свалился? Всюду лезешь, куда не просят, теперь и заниматься со мной собрался!
– И не только английским…
– Господи… – Щеки зарделись алым. – Пошляк.
– Поцелуешь на прощание? – Дима наклонился, сложив губы трубочкой.
– С чего это вдруг? – Я воинственно скрестила руки на груди.
– Ничего себе. – Усмехнулся он. – Лупят меня, значит, всей семьей, и почем зря, а на прощание целовать не хотят – даже в качестве компенсации.
– Нет, – я упрямо покачала головой.
Но плечи сами двинулись вперед, следуя невидимому магниту и утягивая за собой все тело. «Предательское тело, остановись!»
– Может, и губа заживет быстрее… – Дима выглядел таким расстроенным. А его взгляд… «Нет, только не глаза кота из Шрека, я не выдержу».
– Только в щечку. – Согласилась я, подаваясь вперед.
Калинин повернул голову, намеренно состроив забавную моську. Я, стараясь не рассмеяться, прикоснулась к его щеке, ставшей немного колкой от щетины, и… наткнулась вдруг на губы! «Что?! Вот гад!» В последнюю секунду повернулся, подставив их для поцелуя, и притянул меня к себе за талию.
Такие мягкие, горячие, слегка обветренные губы…
Я замерла на долю секунды, позабыв, как дышать, а затем резко отпрянула, сообразив, что чуть не прикрыла глаза и не превратилась в теплое талое мороженое. Возмущенно охнув, я треснула Калинину по плечу – не сильно, но ощутимо.
– Бессовестный!
Дима же выглядел так, будто только что и не прикасался обманом к моим губам, а пил горячий шоколад, лежа в теплой постели рано утром. Довольный мартовский кот! Пришлось даже топнуть, чтобы вернуть его к реальности и стереть с его лица глупую улыбку. Открыв глаза, он все еще продолжал улыбаться, точно умалишенный.
– Что происходит? – Донеслось вдруг из-за спины.
Подошедшая мама искала на подставке свои туфли.
– Ничего, – отозвалась я.
– Ничего себе ничего! – Рассмеялся Дима. – Бойкая у вас дочь: лезет и лезет целоваться!
– Что? – Не узнавая свой голос, взвизгнула я.
– Да. – Калинин положил руку себе на грудь. – Я ей: «Маша, ты же болеешь, гляди, еще и мама смотрит. Давай не будем при ней целоваться?» А она все равно лезет. «Целуй, – говорит, – а то никуда не отпущу!»
– Дима-а-а! – Краснея от ушей до пяток, взмолилась я. – Такие шутки не уместны при моей маме!
– Машенька, – взволнованно произнесла она, оглядев меня, – я думала, ты у нас скромная, а ты вон…
– Да он шутит!
– Я не шучу. – Уперся Дима, напуская на себя самый серьезный вид.
Просканировав взглядом нас обоих, мама решила расслабиться. Улыбнулась и покачала головой.
– А, чуть не забыл. – Калинин передал мне пакет. – Чтобы ты не скучала, буду после обеда.
Я прижала хрустящий пакет к груди.
– А как же… – Указала на комнату брата. – Не боишься его?
– Ты про вашего домашнего Федю Емельяненко? – Отмахнулся он, пропуская маму вперед. – Вы бы его отдали, я не знаю, в смешанные единоборства, что ли. Хоть деньги бы приносил.
– Ну, приходи, раз не боишься. – Я смущенно закусила губу.
– Жди меня, и я приду, только очень жди. – Дима вышел в подъезд вслед за мамой.
– И еще… спасибо за все. – Сказала я и опустила взгляд.
– Должна будешь. – Усмехнулся он, закрывая дверь.
Я подбежала к окну. Как ни странно, долгого представления с захлопыванием дверей на это раз не вышло. Калинин галантно открыл маме дверцу своего тазика, усадил на пассажирское сидение и сел сам. Бах! Закрылась, надо же – с первого раза, и с таким же грохотом и треском чудо отечественного автопрома поползло прочь по дороге.
Бросившись на кровать, я поспешно вытряхнула из пакета все содержимое. «Вау…» На простыню посыпались, запаянные в упаковки чернографитные классические карандаши разной твердости, механические карандаши для скетчинга и огромная коробка маркеров для графики. Даже дух перехватило: где он все это достал?
Сердце пело в груди, точно маленькая беспокойная птичка, пока я доставала белые листы, доску и усаживалась удобнее. Проглотив скопом все положенные лекарства и запив их водой, я вскрыла набор карандашей. Вот это богатства: самый мягкий из них ложился на бумагу густым черным мазком, самый твердый – тонким росчерком прямых линий. Мои пальцы задрожали в нетерпении.
Закрыв глаза, я уже знала, кого нарисую. Давно хотела отобразить его таким, каким могла видеть только я одна – настоящим, добрым и сильным. Моим.
26
Что делает девочка, которая валяется дома с болезнью? Отдыхает, спит, принимает лекарства, медитирует? Неверно. Девочка прихорашивается: принимает, наплевав на запреты, ванную, потом делает укладку «я-к-волосам-не-прикасалась-они-сами-такие-красивые» и наносит капельку духов с цветочным ароматом на запястья – нет, ну а что? Вдруг я каждый день так пахну? И, ужасно нервничая, загибает реснички каким-то диким адским прибором, явно предназначенным для пыток, а потом смотрит в зеркало и недовольно фыркает: «Пф!»
Девочка запуталась в себе: девочке страшно. Ей ужасно хочется оттолкнуть от себя принца из сказки и одновременно хочется в эту самую сказку поверить и окунуться в нее прямо с головой.
Другая воспользовалась бы таким положением дел, ведь можно наслаждаться ухаживаниями, вить веревки из парня, задумавшего тебя заполучить. Можно, в конце концов, даже издеваться, давая ему почти почувствовать вкус победы, а потом снова отбегать на несколько шагов назад, и так много раз, пока ему не надоест.
Почему же я так не могла? Мне всегда непременно хотелось настоящих отношений: не только брать, но и отдавать, любить – спонтанно, бескорыстно и от всего сердца. Быть нужной, значимой, близкой. Заботиться. Проявлять внимание, поддерживать, веселить, утешать. Быть единым целым.
Скажете, бред? Ну, и пусть. Может, я в бреду. Можно же просто жить и верить, что так бывает. И если не предавать своей веры, то мечта обязательно сбудется, даже если не сразу. Даже если не сейчас…
Когда раздался звонок в дверь, я подскочила от неожиданности. Почему-то ждала безумного грохота, которым сопровождался его утренний визит, но Диме опять удалось застать меня врасплох. Я выглянула в окно: пешком, что ли, пришел? Нигде не наблюдалось его машины – ни одной, ни другой. Поправив волосы, я приняла ленивый, скучающий вид и открыла дверь.
– Ого. – Произнес Дима сонным голосом с легкой хрипотцой. Оторвал плечо от стены и вошел. – Вижу, тебе гораздо лучше.
– Спасибо. – Я решила хоть немножко побыть покладистой и немногословной.
Дима, видимо, успел сходить домой и переодеться: белая футболка, сияющая свежестью, шла ему больше, как и рваные голубые джинсы с белыми конверсами. Да и новая кожаная куртка была значительно скромнее той, что погибла от рук свежеокрашенной скамейки. Он повесил ее на крючок в коридоре и обернулся ко мне.
– Скучала?
Начинается. Картинно закатив глаза, я развернулась и направилась в комнату. «Ха, какие глупости. Надо же, возомнил о себе, наглец!»
– Даже не вспоминала. – Скромно сев на стульчик возле аккуратно заправленной кровати, проворковала я.
Рука сама потянулась к волдырю на предплечье: прикоснулась к нему, погладила и отпустила. Пришлось тут же напомнить себе, что не стоит его чесать, даже если очень нервничаешь.
– Врет и не краснеет. – Дима первым делом бросил пакет с тетрадями на стол, затем поставил туда же коробку с ингалятором и открыл мою папку для рисования. – Говорю же, скучала.
– Эй! – Я вскочила и попыталась отобрать у него листы, уже понимая, что опростоволосилась, когда забыла их спрятать.
Но нужный лист уже был зажат у него меж пальцев: Калинин улыбался, разглядывая самого себя в черно-белом исполнении.
– Дай! – Я выхватила и спрятала рисунок за спину.
– Похоже, ты на меня запала.
– Вовсе нет, что за… бред? – Смущение ледяной стрелой прошило мой позвоночник.
– Думала обо мне, скучала, ждала. – Наслаждаясь моим смятением, продолжал Дима, он уселся на край кровати.
Мне нравилось разглядывать его, бросая взгляды из-под полуопущенных ресниц. Усталые глаза парня, прищуренные в изобличительные взгляде, смотрящие прямо в душу. Взъерошенные темные волосы – их так и хотелось взбить пальцами. Ворот футболки, свободный и отогнувшийся настолько, что можно было видеть его шею, грудь, покрытую татуировками, и железный пресс. Лучше бы мне ослепнуть – совершенно нереально было оторвать взгляд от этого зрелища.
– Я сразу понял, что ты хорошо рисуешь. – Заметил он. – Еще тогда, в универе.
– Нет, это так, баловство. – Отмахнулась я.
– Отличный рисунок.
– Просто черновик.
– Но я там хорошо получился.
– Просто он еще не закончен. – Я взяла карандаш, положила лист на стол и пририсовала Калинину рожки, гаденькие черные усики и козлиную бородку. – Вот теперь все.
– Думаешь, так лучше? – Расстроено выдохнул он.
– Конечно.
