– Вон ту возьму, – решил он. – Блондинку. Красивая, сучка.
– Двух возьми, – предложил Дорошенко. – Одной тебе мало будет.
– Двух дорого, – притворно вздохнул Ленька. Он любил прибедняться. – Я ж – не ты, деньгами не швыряю. Сколько вы им тут, кстати, платите? Долларов по пятьдесят? По сто?
– Нисколько, – ответил Дорошенко. – Это порядочные девушки. Они только за любовь соглашаются. Просто ты той очень понравился.
– Ага, за любовь! – усмехнулся Ленька. – Значит, Пашка опять им бабла уже вгрузил! Так что ли, Паш? Запретил с нас брать?
– Какие запреты? Мы живем в свободной стране.
– Да ладно, не отпирайся! Знаю я тебя!
– Паша вечно нам контингент портит, – добродушно проворчал Володя Коробейников. – Надает им денег, а они потом на простых парней, вроде нас, даже не глядят. Ты их по бартеру бери, – поучительно заметил он Сереже. – Я ж тебе объяснял.
– Так ведь не я тут командую, – развел руками Сережа.
– Какой у этого Осинкина рейтинг? – вернулся к теме Ленька. – Ноль целых, две десятых?
– Меньше, – ответил Норов. – Но рейтинг я ему, допустим, подниму, проблема не в этом.
– А в чем, в бабках?
– И в этом тоже. Но главное – Мордашов.
– Морда? – усмехнулся Ленька. – Морда – он такой, шутить не любит. Он вашему бойцу враз письку оторвет. А заодно и вам.
– Но ты же нас в Москве подстрахуешь? – живо откликнулся Дорошенко. Перспектива остаться без жизненно-важного органа его смутила. – Не отдашь на съедение?
– Против Морды я не потяну, – задумчиво проговорил Ленька. – Он Ельцину напрямую звонит, а я – что? Считай, шпана. Да и потом, у нас с ним сейчас нормальные отношения. Он папу не трогает, мы ему не мешаем. Если у него возникают какие-то пожелания: кандидата на выборах поддержать, деньжат подбросить, мы делаем. Папа с ним недавно встречался на юбилее театра, они там обнимались-целовались. Он папе обещал почетного гражданина Саратова дать. А тут – война!
– Есть за что воевать, – хитро заметил Дорошенко. – Целый Саратов на кону, не шутка.
– Риски очень большие, – подал голос Володя Коробейников. – Мордашов парень мстительный.
– Ты-то сам что молчишь? – обратился Ленька к Норову. – Морда ведь тебя убивать будет, не этого донхуяна криворожского.
– Один я, конечно, на баррикады не полезу, – проговорил Норов. – Но если ты поддержишь, то возьмусь.
Ленька без тени улыбки поскреб грудь, густо заросшую черной шерстью.
– Не знаю, Пашка, не знаю… И хочется, и колется, и мамка не велит…
В тот вечер он так ничего и не решил. Он перезвонил Норову через несколько дней, уже из Москвы.
– Ладно, – сказал он. – Была, не была! За компанию и жид удавился. Сделаем так: я даю полмиллиона зеленью, и ты начинаешь. Через месяц-полтора смотрим: есть результат – продолжаем; нет – разбегаемся. Мое имя нигде не должно фигурировать! С тобой до конца кампании мы встречаемся только в Москве. Все связи – через Володю. Идет?
Подобное предложение не решало ни одной из проблем. Пятьсот тысяч долларов для избирательной кампании такого уровня были смехотворной суммой. Давая их, Ленька оставлял за собой возможность выйти из предприятия в любую минуту. Таким образом, все риски, в том числе, финансовые, ложились на Норова. Брать на себя одного такую ответственность было неразумно, но отступать ему уже не хотелось.
***
– Где вы были в субботу вечером, месье Норов?
Тон Лансака был прежним, бесстрастным, лицо слегка насмешливо, но у Норова возникло ощущение, что шеф жандармов что-то прячет в рукаве. Он подобрался.
– Какое время вас интересует?
– Ну, скажем, около девяти вечера.
Норов потер лоб, изображая задумчивость.
– Точно уже не помню. Наверное, дома. Возможно, гулял.
– Вы гуляете так поздно? В темноте?
– Я не боюсь темноты, особенно здесь, в Кастельно, где вы с вашими подчиненными бдительно охраняете мою безопасность. Но к девяти я уже обычно возвращаюсь.
Он посмотрел на Анну и, увидев, что она напряжена, ободряюще ей улыбнулся.
– Вернулся, не помнишь? – спросил он ее.
– Да, кажется, – подтвердила она.
Лансак бросил на нее короткий взгляд, затем полистал свои записи и поднял бесцветные глаза на Норова.
– Один из ваших соседей утверждает, что видел вашу машину, направляющуюся к Альби в районе девяти часов вечера.
Вероятно, это и был козырь из рукава.
– Какой сосед? – поинтересовался Норов, выигрывая время.
– Не важно.
– Он ошибается, – пожал плечами Норов.
– Что ж, мы проверим. По дороге от вашего дома до Альби есть четыре участка с видеокамерами. Мы уже запросили записи.
А вот это уже было неприятно. Слова некоего соседа, по большому счету, мало что значили, но камеры – совсем другое дело, запись с них являлась уликой. Норов невольно нахмурился.
– Вас это беспокоит, месье Норов? – вкрадчиво осведомился Лансак, продолжавший наблюдать за ним.
– Ничуть, – поспешно ответил Норов. – Почему это должно меня волновать?
– Кстати, камера есть и на главной площади в Альби, – прибавил Лансак с нажимом. – Преступник наверняка на ней окажется. Как вы думаете, месье Норов?
Кажется, он не считал нужным скрывать своих подозрений.
– Надеюсь, – ответил Норов как можно небрежнее. – И надеюсь, на лбу у него будет надпись «Убийца», а в руке он будет нести огромную дубину, чтобы вы могли безошибочно отличить его от всех остальных. Хотя, какая мне, собственно, разница?
Разница на самом деле была огромной. Про камеру на площади он совсем не подумал. Черт! Ему следовало бы сообразить, – ведь их сейчас навешали повсюду. Впрочем, даже если бы он и вспомнил о ней, – что бы это изменило? Откуда было ему знать, что из Жерома к этому времени уже сделали отбивную?! Вот угораздило! Сначала какой-то паскудный свидетель, заметивший его машину, потом камеры на дороге, и вот – камера в Альби! А ведь это еще не все, Кит! Что еще? Отпечатки твоих пальцев в офисе Жерома!.. Ух ты! Неужели влип? Спокойно, Кит, их еще могут и не обнаружить… А могут и обнаружить! Убей, не помню, за что я там хватался!
Он опять взглянул на Анну. После слов Лансака о камерах она напряглась еще больше.
– Вы еще не посмотрели записи с этой камеры? – Норов заставил себя улыбнуться Лансаку. – Я полагал, что полиция с этого и начала.
– К сожалению, это займет некоторое время, – ответил Лансак с досадой. Сотрудников нам сейчас очень не хватает.
Было заметно, что он недоволен нерасторопностью коллег и что ему не терпится.
– А на офисе месье Камарка разве не было камеры? – поинтересовался Норов.
– Увы! – сердито отозвался Лансак. – Его секретарь не раз ему предлагала, но месье Камарк не хотел, чтобы некоторые из его клиентов попали в кадр.
Норов сразу испытал огромное облегчение. Хоть тут повезло! Краем глаза он заметил, что Анну тоже слегка отпустило.
–А вдруг убийца сбежит? – почти весело спросил Норов.
–Не сбежит! Мы его поймаем.
Норов хотел пошутить по этому поводу, но в лице Лансака было столько мрачной решимости, что он промолчал.
***
План предстоящей кампании Норов обдумал тщательно. Главным соперником Пивоварова считался Егоров, лидер саратовских коммунистов, бывший первый секретарь горкома партии. Человек решительный, последовательный и принципиальный, он, в отличие от Пивоварова и Мордашова, не вышел из партии после ее запрета, и в условиях подполья продолжил борьбу против режима Ельцина, ненавидимого большинством населения, особенно в провинции. Губернатора и мэра Егоров называл предателями и отступниками и требовал от власти защитить интересы народа.
Коммунисты в ту пору вообще были смелы и шумны: они обличали «уголовников и коммерсантов, засевших в Кремле», требовали повышения заработной платы, снижения цен, социальных льгот и гарантий. Они устраивали митинги, перекрывали улицы, раздавали листовки. Их популярность среди возрастной части населения была чрезвычайно велика. Пенсионеры, более других пострадавшие от ельцинских реформ, выходили за коммунистов толпами. А голосовали в первую очередь именно они.
Олежка пока являлся аутсайдером. Его неплохо знали в его округе, но в городе мало кто слышал его фамилию. Перед Норовым стояло две задачи: не дать ни одному из главных претендентов – ни Егорову, ни Пивоварову, – победить в первом туре, набрав более пятидесяти процентов, и вывести Осинкина во второй тур, оставив позади одного из них. Первая задача была сложной, вторая казалась неразрешимой.
Преимущества и недостатки Осинкина Норов оценивал трезво: тот был умным, ироничным, обаятельным парнем, но не зажигательным оратором и не крикуном-популистом из тех, кого особенно любит простой народ. Масштаб его был камерным, не площадным. На фоне блеклого, косноязычного трусоватого мэра он смотрелся бы выигрышно, но его шансы одолеть в прямом противостоянии Егорова представлялись сомнительными. Тот был прирожденным лидером, вождем толп. Следовательно, притопить нужно было именно его.
Такая необходимость Норова совсем не радовала: идейно он оставался противником коммунистов, но честность Егорова ему импонировала. Прежде он не раз помогал Егорову и деньгами, и своими медийными ресурсами, у них даже сложились почти дружеские отношения. Однако тут ситуация менялась: Егоров становился главным соперником, с ним предстояла борьба, причем борьба обдуманная, скрытая. Нельзя было оттолкнуть от себя Егоровских избирателей, на чьи голоса Норов рассчитывал во втором туре.
Имелась и еще одна опасность: если бы Осинкин с первых же шагов взялся резко критиковать Пивоварова, что, казалось бы, напрашивалось для повышения его рейтинга, то подвластный губернатору избирком просто снял бы его с гонки, придравшись к какому-нибудь нарушению, которые во множестве допускали все кандидаты и их штабы.
Словом, путь к победе был тернист, извилист и пролегал между Сциллой и Харибдой. Критику действующего мэра можно было временно оставить коммунистам, а на Егорова следовало натравить кого-то со стороны. Самого же Осинкина до поры до времени предстояло вести каким-то параллельным курсом, расширяя его узнаваемость, но слегка придерживая, чтобы бросить в решающий бой лишь на заключительном этапе.
Для осуществления столь сложного плана Норову требовался джокер. Необходимо было ввести в игру еще одного кандидата, никому раньше не известного бесшабашного сорвиголову, анархиста-популиста, батьку Махно, который не побоится воевать на всех фронтах, ругать и власть, и коммунистов. Такого Соловья-разбойника почти наверняка снимут, но до этого он должен успеть наделать шума. В наличии подобного политического камикадзе не имелось, но нужный образ можно было и слепить, если только кто-то согласится взять на себя эту роль. У Норова в этой связи родилась одна дерзкая идея.
***
– Кто-нибудь будет кофе? – спросила Анна. Ей хотелось разрядить напряженную атмосферу. – Месье Лансак?
– Почему бы и нет? – осклабился жандарм с неожиданной для него любезностью.
– Сделай, пожалуйста, и мне, – попросил Норов.
Анна подошла к машине.
– Мне тоже плесни, – подал севший голос Гаврюшкин.
Он изо всех сил пытался следить за допросом. Смысла разговора он по-прежнему не понимал, но тон жандарма ему явно не нравился. Он хмурился.
Анна приготовила кофе всем, в том числе и чернявому Пере. Белобрысый Мишель отказался, поблагодарив. Последнюю чашку кофе она взяла себе, хотя обычно предпочитала чай. Норов понял, что она волновалась. Лансак, кажется, тоже это заметил. Пока гудела машина, он выжидающе молчал.
– Вы хорошо знали мадам Кузинье, месье Норов? – снова приступил он к допросу.
– Виделись изредка, – сдержанно ответил Норов.
– Три дня подряд перед ее гибелью, – напомнил Лансак.
– Я же не знал, что она погибнет, – возразил Норов. – Иначе все три дня я бы провел с вами, чтобы обеспечить себе алиби.
Пере, сделавший большой глоток, хмыкнул от неожиданности, выплюнув кофе назад в чашку. Норов подождал, пока он прокашляется и оботрет рот, и прибавил:
– Впрочем, мы с вами и так встречаемся слишком часто.
Лансак оставил эту реплику без ответа.
– Расскажите о вашей последней встрече с мадам Кузинье в Нобль Вале.
– Мы встретились на выставке, она была с мужем и дочерью. Мы посмотрели картины, затем выпили кофе в кафе на площади и разъехались. Вот и все. Мелисса подарила мне открытку с осликами. Показать?
– Вы встретились случайно?
Норов помедлил, соображая. Из соседней комнаты доносились звуки пылесоса Лиз.
– Не совсем. Вообще-то мы с мадам Полянской не собирались в Нобль Валь, это была идея мадам Кузинье. Она позвонила и предложила вместе посмотреть выставку.
– Вы интересуетесь живописью?
– Не местной. Надеюсь, это не задевает ваше самолюбие? Однако, мадам Полянская снисходительнее меня, да и Нобль Валь – красивый городок, вот мы и решили туда заглянуть.
– По словам месье Кузинье, когда все пили кофе на площади, вы с мадам Кузинье отошли в сторону и о чем-то беседовали вдвоем. Вы помните этот эпизод?
– Более или менее. Кажется, ей захотелось покурить, и она попросила составить ей компанию.
– Вы курите?
– Нет, но компания красивых женщин мне нравится.
– О чем вы разговаривали?
– Должно быть, о живописи. Но совершенно точно не о жандармах.
– Ее муж утверждает, что во время вашего разговора она выглядела нервно.
