– И дядю Мишу тоже! Иногда… Ну как, сделаешь это для меня? – спрашиваю я.
Ваня вздыхает очень печально и решительно сводит брови. Точно так же, как это всегда делал Кирилл. Сын сильнее сжимает в кулаке игрушку и решительно кивает. Мои виски снова наполняет приступ резкой головной боли, и я едва не кричу во весь голос.
Глава 3. Андрей
– Аргырыхр! – оскаленная пасть зомби рвется к моему горлу.
Широкое лицо лысого мужчины покрывает сухая, грубая кожа. Словно древний пергамент, она застыла жуткой маской, сковывая мимику трупа. На правой щеке обнажена черная прогнившая до костей плоть, и два засаленных лоскута кожу болтаются в такт движениям мертвеца.
Ряды неправдоподобно хорошо сохранившихся зубов с быстротой кобры несутся ко мне. Я выставляю ладони перед собой, но они слишком скользкие и легко пропускают перекошенное лицо мимо себя. Они до невозможного мокрые… мокрые от крови!
Почти до самых локтей мои руки скрывают темно-красные «перчатки» из густой и липкой крови. Я резко отклоняю голову назад в последней попытке увернуться от зомби и… Нет, чтоб тебя, нет!
Почему ты такой быстрый?!
Я совершенно четко осознаю, что не успеваю уклониться. Оскаленная пасть смыкается на моем горле, разрывая гортань и лишая возможности кричать. Непроглядная тьма поглощает меня… и я просыпаюсь.
Дышать все еще тяжело, словно после многокилометрового кросса. Я поднимаю дрожащие руки и ощупываю ими горло. Шея не болит и вообще никак не повреждена. Я унимаю дрожь в руках и на всякий случай осматриваю их.
Все еще до конца не придя в себя после ночного кошмара, я ожидаю увидеть на ладонях кровь. Но ничего нет, как нет и жуткого зомби, который напал меня. Может, и вчерашний инцидент с Наташей и взбесившейся жертвой ДТП тоже просто дурацкий сон.
– Уф! – я облегченно выдыхаю.
Но что-то не так. Еще до конца не понимая, что именно кажется мне странным, я осматриваюсь. Дыхание постепенно восстанавливается. Я все также нахожусь в кресле в приемном отделении, только кто-то заботливо укрыл меня медицинским халатом.
За окном вовсю хозяйничает солнечное утро. Я потягиваюсь, разминая затекшие ото сна руки и ноги. В комнате никого нет. Я смотрю на часы – уже половина девятого.
Пересменка должна идти полным ходом, однако в приемном отделении нет ни души. За почти пять лет моей работы в этой больнице такого не было ни разу, да и случиться просто не могло. Моя стройная теория насчет кошмарного сна рушится, не выдерживая проверку действительностью.
Так выходит, это был не сон? Я на самом деле вчера скальпелем убил мужчину после ДТП. Хотя почему убил? К тому времени он уже больше пяти минут как был мертв. Все еще до конца не веря в случившееся, я встаю и выглядываю в коридор. И здесь никого!
Вообще вокруг непривычно тихо, как будто все в больнице вымерли. Вымерли… В свете вчерашних событий, это выражение приобретает какой-то особенно зловещий смысл.
Ладно на время предположим, что из-за случившегося вчера весь персонал вывели из больницы и где-то собрали… и во всей этой суматохе про меня просто забыли. Но пациенты-то должны остаться в палатах.
Пациенты… Наташа! Надо узнать, в каком она состоянии. У нас в больнице нет специальных отделений для жертв каннибализма, так что уверен, что мою подругу положили в хирургию.
Я выхожу на лестницу и быстро взлетаю на третий этаж. Двери, ведущие с лестничной площадки, распахнуты. На пластиковой табличке над входом значится: «Хирургическое отделение».
У стола дежурной сестры тоже никого. Из нескольких палат доносятся тихие стоны. Я заглядываю в верхний ящик стола. Ага, а вот и журнал пациентов. Так, так-так… А вот и она. Померанцева А.В. теперь обитает в девятой палате.
Около входа в палату я останавливаюсь и прислушиваюсь еще раз. Из-за двери раздаются тихие стоны. Однако они не идут ни в какое сравнение с рычанием, которое доносится из самой дальней палаты. Я решаю сначала проведать Наташу и осторожно толкаю нужную дверь.
– Наташ, ты как тут? – спрашиваю я.
Сопровождаемый скрипом плохо смазанных петель, я медленно вхожу внутрь. Обычная больничная палата на четверых, стены и пол выкрашены в белый, а на полу старая кафельная плитка темно-коричневого цвета. Через мутное от пыли окно в комнату пробивается солнечный свет.
– Охы-ы-ыр, – доносится тихий стон.
Я вздрагиваю и оборачиваюсь на звук. На кушетке лежит Наташа. Ее глаза закрыты, но губы дрожат, застыв в форме буквы «о». Сквозь плотно сжатые зубы и вырывается этот полувздох-полустон.
Женщина на кровати выглядит черно-белой копией моей давней подруги и коллеги. Кожа серая, едва ли не прозрачная, и под веками пролегают такие тени, что глаза словно провалились внутрь черепа. Поврежденная рука плотно забинтована, а к здоровой тянется трубка капельницы.
– Ах ты тварь! – раздается с улицы надсадный мужской голос.
В унисон крику загрохотала автоматная очередь. Любой, кто хоть раз смотрел боевик, узнает звуки выстрелов. Однако в жизни они оказались во сто крат громче и бьют по барабанным перепонкам, подобно грому в грозу.
Я подхожу к окну. Слева от него, над тумбочкой, на стене висит видавшее виды зеркало. На улице стоит совсем юный парень в полицейской форме, а на асфальте перед ним лежит мужчина в строгом офисном костюме.
Тело трупа наискосок рассечено отверстиями, оставленными пулями из автомата. Однако зомби не обращает ни малейшего внимания на полученные раны и, словно ни в чем не бывало, медленно поднимается.
– Шлеп! – позади меня раздается негромкий, но отчетливый звук падения тела на пол.
Сначала я подумал, что нужно без резких движений повернуться по направлению к звуку. Но потом быстро себе представляю, словно смотрю на себя со стороны.
Я стою в комнате спиной к, возможно, очень опасному существу. Прямо как в каком-нибудь тупом фильме, где главные герои по какой-то причине никогда в своей жизни не видели ни одного ужастика и оттого не знают, что сейчас произойдет.
Эти мысли вихрем проносятся у меня в голове, и я резко оборачиваюсь. Да уж – тянуть точно не стоило! То, что еще вчера было Наташей, теперь свалилось с кушетки на пол.
По облупившейся напольной плитке, медленно перебирая руками, ко мне ползет тварь с посеревшей кожей и мутными глазами. Трубка капельницы натянулась, и металлическая стойка с лекарством с грохотом валится на кафель. Я рефлекторно отшатнулся назад.
– Ай! – от резкой боли мир вокруг вспыхивает яркой вспышкой света.
Я со всей силы врезаюсь в стену, разбив затылком висевшее на ней зеркало. Стекло покрылось сетью трещин, мелкие осколки осыпаются на пол. Я потираю ушибленный затылок. Опустив руку, я уставился на пятна моей крови, оставшиеся на ладони.
– Аргрхыр! – рычание зомби раздается вновь и выводит меня из ступора.
Оживший труп Наташи уже слишком близко, и она пробует дотянуться до меня. Скрюченные пальцы лишь слегка скользят по штанине хиркостюма, схватив пустоту. Вот черт!
Одергиваю ногу, но зомби уже подтягивает себя еще ближе ко мне. Стойка капельницы с металлическим скрежетом волочится следом по кафельной плитке.
– Н-н-не-е-е-ет! – на мгновение меня охватывает паника.
В ужасе я оглядываю комнату в поисках пути к спасению. Слева и справа стены, позади окно и три этажа свободного падения, а впереди зомби. Я в ловушке!
С улицы снова доносится грохот выстрелов. Он быстро сменяется сухими щелчками, отчетливо давая понять, что патроны у стрелявшего закончились.
– Беги, парень, или тебя сейчас сожрут! – убеждаю я себя.
Тьфу ты! А я-то чего тогда застыл как истукан? Мое сознание мгновенно проясняется, и паника, сковавшая мое тело, отступает под его натиском.
Изо всех сил я пинаю перекошенное лицо зомби точно в лоб. Голова мотнулась назад, но она все равно прямо передо мной. Делать нечего…
Я опираюсь руками о подоконник и сжимаюсь, словно пружина. Оттолкнувшись руками и ногами, я прыгаю вперед, оставляя позади оживший труп моей подруги.
Не оборачиваясь, я пулей выбегаю из палаты и захлопываю за собой дверь. Слева, с уже знакомым рычанием, из дальней палаты выходит еще один зомби.
Это тот мужчина, кого при мне вчера доставили в больницу с укусами. Внешне он все еще походит на обычного живого человека. Однако кожа на его лице и запястьях огрубела и приобрела серый оттенок, а глаза подернулись белесой дымкой.
Дожидаться, когда и он тоже до меня доберется, мне совсем не улыбается – оставаться здесь теперь равносильно смерти. Я больше ни секунды не сомневаюсь и сбегаю вниз по лестнице.
На первом этаже я совершенно не хочу идти через длинный, темный и страшный коридор обратно в приемный покой. Центральный выход ближе, и здесь пока не видно ни одного зомби.
Возле дверей я замираю и прислушиваюсь. Совсем не хочется вместе с солнечным светом впустить в больницу еще несколько оживших людоедов. Однако из-за дверей не доносится ни звука.
За последние несколько часов я просто вселенски устал… и в первую очередь чертовски устал бояться.
– А будь что будет! – кричу я и распахиваю двери.
Глава 4. Катя
– Приве-е-е-ет! – раздается дружный хор веселых голосов, когда дверь наконец открылась.
– Заходите скорее, мы вас уже давно ждем! – говорит моя мама. – Как добрались? Устали небось? Миша, что ты там стоишь? Забери у Катьки чемодан!
Вперед выходит долговязый мужчина с довольно худыми руками и ногами и очень объемистым «пивным» животом. Прежде чем взяться за ручку чемодана, он целует меня в щеку. Второй рукой он сгребает Ваню и прижимает его к себе.
– А ты стал совсем большой! Еще немного, и я уже не смогу вот так тебя таскать, – добавляет он, в упор глядя на моего сына.
Я чувствую, как мой брат привычно благоухает всеми оттенками запахов никотина, смешанных с водкой. Похоже, мужская часть нашей большой семьи не дождалась официального начала застолья и накатила заранее.
Я успеваю заметить, как Ваня снова крепко сжимает игрушку в кармане. На его лице выступает нечто отдаленно напоминающее улыбку. Вот уж кто точно не огорчится, если на следующий год Миша не станет таскать его как плюшевого медведя.
– Конечно, уже большой. В следующем году сам тебя на руках таскать будет! – я весело подмигиваю Ване. – Чем помочь, мам?
Миша выпускает моего сына и протискивает свой пивной живот мимо мамы, унося мой чемодан в недра довольно ветхого, но ухоженного четырехкомнатного дома на окраине частного сектора.
Помню, как в детстве я любила шлепать босыми ногами по вечно прохладным доскам деревянного пола. Дверь предбанника тоже открыта, и я нахожу взглядом за длинным и уже частично накрытым столом широкий плазменный телевизор. Это лет пять назад Кирилл настоял и купил моей маме новый – взамен старого советского.
Телевизор новый, но привычки старые. Вот и сейчас через верхнюю грань черного прямоугольника переброшена белая ажурная салфетка. Ковер, кстати, уверена, все так же висит на стене над диваном.
– Да ничего не надо… Но все равно пошли на кухню, – улыбается мама. – Но сначала… иди же скорее ко мне, мой самый любимый внучок!
Ваня смотрит на меня, и я ободряюще подмигиваю ему в ответ – мы же договорились, это твоя работа. Как у взрослого… как у папы.
Сын кивает, кладет игрушку обратно в карман, быстро подходит к бабушке и крепко ее обнимает. «Работу» он выполняет на совесть – довольно улыбается и щурится, как кот на солнце.
Знаю, как он всегда чутко относится к запахам, даже самым тихим. Совсем как Кирилл. Те запахи, которые большинство из людей лишь едва чувствуют, этим двоим казались резкими и зачастую неприятными. В отличие от меня.
Почти абсолютно не чувствую запахи. Может, только если очень постараюсь, смогу сказать, что он какой-то кислый или, может, сладкий. Поэтому духов у нас в доме никогда не водилось. Я их все равно не чувствую, а моих мужчин ими только мучить можно.
От мамы сейчас, скорее всего, действительно пахнет лекарствами. Поэтому не могу не гордиться своим сыном и тем, как он стоически чувствует почти удушливый для него запах, но при этом смеется и что-то весело рассказывает бабушке Оле.
– Ну что, мам, пойдем ко всем на кухню? – решаю я «спасать» Ваньку.
Глава 5. Кирилл
За два месяца до катастрофы.
Противорадиационный костюм скрипит при каждом моем шаге и ужасно натирает ноги. Я купил его пару дней назад в Киншасе – столице Конго. Мой коллега, репортер и, по совместительству, лучший оператор квадрокоптера, которого я знаю, отговаривал меня. Он считал мой план крайне непродуманным.
– У тебя совсем крыша поехала, да? – Если быть точным, Олег выразился немного красноречивее: – Кирилл, придурок! Ты меня вообще слушаешь или нет? Да перестань ты одевать этот оранжевый мешок!
– Так, Олежик, не нагнетай. Дрон твой сбили, а без него ты что предлагаешь делать? Лезть через трехметровый забор мимо вышек с автоматчиками? Нет, ты скажи! Молчишь? – Я выдержал короткую паузу и продолжил натягивать на себя оранжевый резиновый костюм: – Вот и не мешай тогда.
Олег знает, что в нашей работе приходится рисковать, чтобы получить материал. Лично мне эта ситуация кажется не такой опасной, как тогда – в Тегеране. Я нацепил громоздкий шлем-капюшон с прозрачным забралом и закончил с приготовлениями.
– Ну что скажешь? Один в один, как у тех ученых с объекта! – я остался доволен своим отражением в зеркале.
– Вообще не похож! У них стекло темнее, и баллон за спиной совсем другой. Тебя повяжут еще на входе и вывесят труп на воротах в назидание другим, – сокрушенно покачал головой Олег.
Сейчас, когда я старательно шагаю, затерявшись в толпе утренней смены ученых, то начинаю сомневаться в своей затее. Шлемы у всех сняты, но на незнакомое лицо никто не смотрит.
Первые ученые уже начали пикать пропусками у турникета, и мое тело пробила нервная дрожь. Охранник скучает рядом, и его руки покоятся на прикладе автомата. Что же делать? Может, сработает маневр Олега, которым он воспользовался на нашем первом репортаже в Тайване?
Когда до входа остается не больше двух метров, я притворно зеваю так широко, что у меня щелкает челюсть. Пока ничего. Ну же, давайте! Ну хоть кто-нибудь…
– Уа-а-а-о! – громко зевает лысый мужчина рядом со мной.
Еще как минимум трое поступают также. Между мной и турникетом остается всего один ученый. Ну давай же! В шесть утра любой зевок для усталых караульных должен быть крайне заразительным. Ученый передо мной подносит свой пропуск к дисплею.
– УА-А-а-о-о! – охранник на входе зевает едва ли не громче меня.
Когда его челюсть возвращается на место, он снова рассматривает людей в оранжевых костюмах перед входом. Однако меня среди них уже нет. Я протиснулся с ученым передо мной и сейчас уже плетусь вместе с остальными внутри охраняемой территории.
Глава 6. Стас (Кэп)
– Товарищ капитан… Станислав Александрович! – голос, окликнувший меня, едва справляется с пересохшим горлом.
Я оборачиваюсь на звук. По-юношески звонкий голос эхом отражается от стен Медицинского центра по обследованию и лечению паразитарных и инфекционных заболеваний Ростова-на-Дону. По безлюдному прямоугольнику коридора из полуметровых керамогранитных плит бежит человек.
Теряясь в лучах яркого полуденного солнца, пронизывающего пространство сквозь окно за его спиной, ко мне быстро приближается черный силуэт. Свет скрадывает четкие очертания подростковой фигуры худощавого парня. Он приближается, и темнота, скрывавшая его, окрашивается цветными красками.
Парень действительно очень худой, и армейский «комок» болтается на нем как на вешалке. Вытянутое лицо и острый подбородок покрывают едва заметные следы от угревой сыпи, отчего он похож на мальчишку, едва переступившего за границу совершеннолетия.
Однако его юношеская внешность нравится разве что студенткам-первокурсницам, но никак не вышестоящему руководству. Так и будет сержантом бегать лет до пятидесяти.
Передо мной безуспешно пытается восстановить дыхание один из членов штурмовой группы, командиром которой я и являюсь уже более пяти лет. Ее состав иногда претерпевал незначительные изменения, однако долговязый Костя Слепенков, кажется, был здесь всегда. Он второй номер «снайперской пары» – спину прикрывает изрядно поседевшему снайперу Антону Васину.
Так что пусть никого не обманывает его тщедушный внешний вид – передо мной тридцатилетний, хоть и немного беспечный, но опытный боец.
– Станислав Саныч! Рация накрылась, связи нет, а там эти… ну как их? Зомби, в общем! Цела толпа… не менше сотки ща сюда топают то-ли с Братского кладбища, то ли с Еврейского, то ли с обоих разом! – тараторит Костя, по своему обыкновению проглатывая часть букв в угоду скорости речи.
– Стоп-стоп. Притормози, Кость! Что с рацией натворил? И какого лешего ты там Антоху одного оставил? – сурово спрашиваю я пытаясь переварить услышанное.
– Та я ж гворю… – начинает сперва по привычке Костя. Я делаю жест рукой, призывая Слепенкова говорить менее эмоционально.
Парень кивает, шумно выдыхает и продолжает, старательно выговаривая слова: – Васин в прицел увидал чего-то. Говорит такой мне – глянь, что творится. Я автомат положил и гляжу в бинокль. А там, метрах в трехстах вниз по улице, на всю проезжую часть растянулась дли-и-и-инная такая толпа. Ну точно демонстрация или там гей-парад какой. Хотя их вроде запретили? Или наоборот разрешили?
