– Сука! Бестия! – заорали люди, на ходу отряхивая суконные колпаки и одежду. – Чтобы тебе задницу разорвало!
– А я получил, – произнёс Лой. – И вы получите. Через месяц мы должны выступить с речью перед Собранием. Эти засранцы изберут короля.
– Грёбаные земледельцы! – ругнулся Холаф. – Но мы-то с вами встретимся раньше. Выбирайте: Слепая лощина или Гнилое поле.
– Теперь я верю, что вы приехали только что и ничего не слышали, – усмехнулся Лой и дёрнул подол плаща, зацепившийся за доску, торчащую из горы мусора. – На время траура запрещены поединки.
– Мы подчинимся пахарям?
– Мы сразимся здесь, за стенами Фамаля. Зачем нам прятаться?
Холаф скривил губы. Лой Лагмер боится подвоха.
– Согласен. Когда?
– Когда закончится траур. – Лой указал в сторону. – Давайте свернём.
Они вырвались из одной толпы и примкнули к другой, движущейся по Купеческой улице мимо закрытых лавок и ссудных контор. Здесь людей оказалось больше, и шли они плотнее. Плакальщицы рыдали громче, от их голосов звенело в ушах.
Обеими руками придерживая ножны, Лой наклонился к Холафу и произнёс, перекрикивая шум:
– Мы должны блюсти закон, ибо кто-то из нас сам станет законом. Какой пример мы подадим народу, если не подчинимся Собранию? Победитель сразу после схватки отправится в Фамальский замок и сядет на трон. Весь в крови, и меч его будет истекать кровью. Вот такого короля ждёт народ! Триумфатора! А не семенного быка, которого мечтает выбрать знатное стадо.
Холаф представил себя взлохмаченным, с горящим взглядом, в погнутых доспехах, покрытых кровавыми потёками, и кивнул:
– Согласен.
– А теперь поторопимся! Мы должны стоять в первых рядах, у всех на виду, чтобы никто не заподозрил нас в убийстве герцога Хилда.
Пробиться в первые ряды не получилось: перед главным храмом страны, на огромной площади, собрались тысячи горожан и гостей столицы. Холаф недовольно крякнул. Зря он заскочил в бордель. Люди пришли сюда заранее, окружили поленницу, и никакими угрозами их не сгонишь с места. А с другой стороны, вдали от костра не так будет вонять горелым мясом. Есть и третья причина держаться подальше от места проведения обряда: когда огонь погаснет, знахарки и колдуны ринутся собирать кости для изготовления магических атрибутов и амулетов от неизлечимых хворей, а стражники примутся разгонять их. В такой сваре недолго и плетей схлопотать.
Сквозь гомон и плач пробился голос: «Расступись! Расступись, мать вашу!» Толпа сжалась и разверзлась, образуя проход. На площадь вышла похоронная процессия. Впереди ехали всадники, стегая зевак хлыстами. За ними следовали королевские гвардейцы, держа на плечах носилки с телом королевы. При каждом шаге воинов ткань, закрывающая лицо покойницы, пузырилась, синий флаг, прибитый к бортикам, колыхался, и чудилось, что жёлуди покачиваются на воде. За носилками важно шествовали члены Знатного Собрания, Хранители и церковники. Процессию замыкали монахи, стискивая в кулаках горящие факелы.
Под давлением задних рядов люди скучились ещё плотнее. Поднялся невообразимый ор. Плакальщицы заголосили во всю мощь своих лёгких.
Гвардейцы водрузили носилки на облитую маслом поленницу. Представители духовной и мирской власти взошли по широкой лестнице к двери храма. Внизу выстроились обитатели монастырей.
Святейший отец вскинул руку, призывая к тишине. На чёрном одеянии блеснули серебряные кольца, нашитые на ткань замысловатым узором. Ветер перекинул седые волосы с одного плеча на другое, надул за спиной парус-капюшон. Толпа умолкла. Святейший начал читать молитву на церковном языке, непонятном простым смертным. Монахи повторяли за ним каждую фразу. Их голоса, усиленные эхом, производили ошеломляющее впечатление.
От речитатива, звучащего будто из преисподней, у Холафа затряслись поджилки. Вспомнились последние слова матери, лежащей на смертном одре: «Мы грешники, гореть нам в аду». О ком она говорила? О всех людях или о своей семье?.. Церковники придумали обряд очищения души огнём: грехи якобы сгорают вместе с покойником. Так ли это? Кто проверял?
Монахи с песнопениями подожгли поленницу факелами. Плакальщицы вновь разрыдались. Треск, дым, вонь заставили людей отпрянуть от костра. Прикрывая нос меховым воротником, Холаф смотрел, как тают искры на фоне глухих стен храма, и размышлял о предстоящем сражении с Лагмером. Мысли переключились на Хилда. Не сегодня-завтра герцог преодолеет Суровый перевал. Справится ли Флос с поставленной задачей? Если не справится, Холаф отдаст Янару отцу, а Флоса заставит смотреть.
– Я тебя везде ищу, – раздался за спиной голос Сантара.
Холаф оглянулся на брата:
– Ты где шлялся?
– Шлюху нашёл, закачаешься! У неё снадобье есть. Две капли на язык, и член стоит, что у коня. Я застрял в борделе, ждал, когда упадёт. Идём, попробуешь.
Холаф наклонился к Лагмеру:
– Вынужден вас покинуть, мой дорогой друг. На днях ждите моего переговорщика.
Дал знак своим рыцарям и вместе с братом стал пробираться через толпу. Сантар споткнулся и, не удержав равновесия, налетел на мужика. Тот, недолго думая, кулаком заехал ему в нос. Подключились рыцари, началась потасовка.
Холаф вцепился в рукоять меча и выругался – вытащить клинок из ножен в такой толчее не получится. Кто-то схватил его сзади за плащ. Холаф резко обернулся, занёс руку для удара и вдруг явственно услышал скрип своей кожаной куртки. Под мышкой что-то кольнуло. Совсем не больно. Только холодно. Очень холодно. Вмиг застыла кровь.
Опускаясь на колени слабеющих ног, Холаф успел увидеть миловидную девушку. Она смотрела на него так, словно знала, что с ним происходит. Усевшись на пятки, он прижал ладонь к сердцу и стал медленно наклоняться вперёд, пока не упёрся лбом в землю. Перед глазами взмывали и таяли искры.
~ 11 ~
Порыжелые луга чередовались с зелёными перелесками и чёрными пашнями, напитанными влагой. Иногда вдали, над кронами деревьев или на склонах холмов, угадывались очертания замков. На обочинах дороги, бегущей вдоль границы феодов, высились дозорные вышки. Стражники, готовые в любой миг разжечь сигнальные огни или затрубить в рог, не сводили глаз с вооружённого отряда, пока тот не скрывался из поля зрения.
Под копытами лошадей чавкала грязь, перед мордами клубился белёсый воздух. Воротники курток и бороды путников заиндевели от дыхания; у Лейзы серебрились волосы, обрамляющие лицо. Время первых заморозков ещё не наступило, но в этом году осень выдалась ранней, дождливой и промозглой. Слишком быстро пожухли травы и осыпалась листва. Слишком остро чувствовался запах приближающейся зимы.
Дорога пошла в гору. Стали слышны крики, говор и плач, будто где-то неподалёку двигалась похоронная процессия. Достигнув вершины бугра, Рэн придержал жеребца. Внизу раскинулась равнина, утыканная столбами; на каждом подвешена железная клетка. Простой люд сновал туда-суда, теснился у костров, топтался возле столбов, задирая голову.
– Кто в клетках? – спросил Рэн, догадываясь, каким будет ответ.
– Преступники, – отозвался Айвиль и пустил коня шагом по узкой тропинке. Отдалившись от Рэна, оглянулся. – Ваша светлость, скоро стемнеет.
Рэн покосился на мать. Прикрывая лицо краем капюшона, она наблюдала, как крестьянин пытается залезть на столб, закусив зубами узел с вещами или с едой. Бревно высокое, толстое, гладкое. Крестьянин то и дело соскальзывал вниз.
Другой мужик оказался более находчивым. Наверняка пришёл сюда не в первый раз и знал, с какими трудностями столкнётся. Стоя на деревянной лестнице, он держал жердину с болтающейся на конце котомкой. Тому, кто сидел в клетке, никак не удавалось отвязать мешок.
Качнувшись в седле, Рэн послал коня вперёд. Путники выстроились цепью и двинулись следом.
Стискивая в кулаке поводья, Рэн бегал глазами от столба к столбу, от клетки к клетке. Сумерки мешали ему рассмотреть лица людей, приехавших навестить преступников, но он ощущал исходящее от толпы чувство обречённости, хотя эти люди находились на свободе и, по идее, должны радоваться, что под ногами земля и можно стоять в полный рост.
– Впервые вижу тюрьму под открытым небом.
– Это не тюрьма, а вид наказания, – вымолвил Айвиль.
– А вы, похоже, не считаете тюрьму наказанием.
– Не считаю. В тюрьму заключают не за преступления, а за проступки. К ним относятся взятки, долги, плутовство, растрата денег, неуплата налогов, нарушение спокойствия или дурное поведение, незаконное ношение оружия или одежды, которая не полагается человеку по статусу. Люди, которые совершили тот или иной проступок, не преступники, а временные арестанты. Они бесцельно сидят в камерах, спят целыми днями и плюют в потолок, пока родственники или приятели не погасят их долг и не заплатят штраф. Разве это наказание?
Рэн встряхнул головой:
– Подождите. Получается, что в шамиданских тюрьмах не держат настоящих преступников?
– Держат. До судебного разбирательства. На церковном суде их приговаривают к наказанию; оно максимально приближено к совершённому преступлению. И в течение нескольких дней приводят приговор в исполнение. – Айвиль указал на равнину. – Или отправляют сюда, если человека и казнить вроде бы не за что, и отпускать нельзя.
– А вам такой расклад не нравится.
– Мне не нравится всё, что касается церковного суда.
К холму приблизились всадники и поехали вдоль подножия, поглядывая то на толпу в долине, то на Рэна и лорда Айвиля. На шеях воинов висели бляхи. Что на них изображено – сверху рассмотреть не представлялось возможным. В потёмках кольчуги казались чёрными. Выродки?..
– Преступников охраняют ваши люди? – спросил Рэн, ещё сомневаясь.
– Мои, – подтвердил Айвиль. – Другие здесь долго не выдерживают. И моих людей нельзя подкупить. Знатное Собрание платит, правда, немного, но…
– Что – но? – поинтересовался Рэн, не дождавшись продолжения.
– Выродки проходят здесь хорошую школу. Знаете, почему это место называется полем Живых Мертвецов?
– Потому что все они обречены, – предположил Рэн.
– Верно, – кивнул Айвиль. – Сюда отправляют нерадивых слуг, плутоватых крестьян и несостоявшихся преступников, которые замыслили что-то плохое, но не сумели довести дело до конца. В основном это мужчины. Женщин привозят редко. Кого-то сажают на год, кого-то приговаривают к десяти годам. Честно говоря, срок заключения ничего не значит. Люди лежат или сидят в клетках, скрючившись. Опорожняются в просветы между прутьями. Зимой замерзают, летом жарятся на солнце и задыхаются от вони собственного дерьма. Главное их наказание заключается в том, что их кормят и поят родственники. Узники – обуза для своей семьи. Сначала родственники приходят к ним раз в неделю, потом раз в месяц, а потом хоронят их заживо. Есть такие, кто сразу отказывается от помощи близких. Это случается редко. Все надеются на чудо. А чудес на свете нет.
– Кроме рождения ребёнка, – напомнил Рэн.
– Кроме зачатия и рождения ребёнка, – поправил Айвиль.
Рэн обвёл равнину взглядом. Сотни клеток – сотни живых мертвецов.
– Что делают с трупами?
– Складывают на краю поля и ждут неделю, когда за ними кто-то придёт. Как правило, никто не приходит. Тела сбрасывают в общую могилу. Этим занимаются монахи. Они ходят здесь, песни поют, молитвы читают. Только кому нужны молитвы? Богу нет дела до этих людей. И есть ли он?
Рэн искоса посмотрел на лорда Айвиля:
– Вы сочувствуете преступникам? Или мне показалось?
– Вам показалось.
Сквозь нескончаемый гомон и плач пробился голос:
– Помогите мне, пожалуйста! Миледи! Прошу вас! Я ни в чём не виноват!
Рэн оглянулся на мать. Она ехала между командиром отряда рыцарей и знаменосцем и, сжимая на груди полы плаща, смотрела перед собой.
– Ваша светлость! Не оставляйте меня здесь! Герцогиня Хилд, вернитесь!
Преступник определённо разбирался в символике знатных домов. Не желая ввязываться в неприятную историю, Рэн послал коня рысью. За спиной забряцали доспехи рыцарей, зазвенели кольчуги наёмников.
– Миледи! Пожалуйста!.. Белая кость. Кровь. Пурпурная кровь!
Сзади вдруг всё затихло. Рэн обернулся. Преградив отряду дорогу, Лейза всматривалась в кишащую людьми равнину.
– Я здесь! Здесь! – долетел крик. – Белая кость! Пурпурная кровь! Золотые крылья! Я здесь!
Лейза направила лошадь вниз.
– Миледи! – воскликнул Айвиль и ринулся к ней. – Это опасно! Стойте! Склоны размыло.
Выродок, отвечающий за безопасность матери герцога, схватил кобылу под уздцы и вынудил её остановиться. Лейза спешилась. Приподнимая подол платья, спотыкаясь и оскальзываясь, пошла на зов незнакомца.
– Я здесь! Миледи! Спасибо тебе, Господи! Я здесь!
– Мама! – крикнул Рэн и послал коня наискосок по склону.
Айвиль подоспел первым. Спрыгнув с коня, схватил Лейзу под руку как раз в тот миг, когда она чуть не упала.
– Что ты делаешь? – Рэн выбрался из седла и, готовый взорваться от злости, вцепился в другую руку матери. – Что! Ты! Делаешь!
Она посмотрела полубезумным взглядом:
– Найди его.
– Кого?
– Того, кто кричал.
– Сейчас найдём, миледи, – пообещал Айвиль. Дал знак своим людям и, продолжая держать Лейзу под локоть, повёл её по косогору.
Их и Рэна окружили рыцари и наёмники. К ним присоединились Выродки-надзиратели. Откуда-то появился факел. На вершине холма не чувствовалось зловоние грязных тел и испражнений: ветер дул в другую сторону. А здесь, внизу, смрад выедал глаза и застревал в глотке.
– Я допустил досадную ошибку, миледи, – проговорил Айвиль, прижимая перчатку к носу. – Разрешите мне её исправить.
Лейза была настолько взволнована, что не стала уточнять, о какой ошибке идёт речь, и просто кивнула.
Айвиль обратился к Выродку-телохранителю:
– Я разрешаю тебе в случае опасности притрагиваться к госпоже.
Справа прозвучало:
– Я тут! Тут! Белая кость!
– Выпустите моего отца, – послышалось слева. – Его оклеветали.
– Здесь мой сыночек, – раздался женский голос. – Ему всего пятнадцать. Спасите его!
Со всех сторон понеслось: «Он уже не может говорить… Она кашляет кровью… Отдайте мне брата…»
Взвизгнула сталь клинков. Серый воздух рассекли хлысты. Кто-то взвыл от боли, однако люди не расступались. Надзиратели пустили коней по кругу, в центре которого находились Лейза, Рэн и Айвиль. Нищая, оборванная толпа с криками и стонами отхлынула к краю поля.
– Сюда! Он здесь! – позвал наёмник.
Лейза хотела подойти к столбу поближе. Увидев блестящую в свете факела кучу дерьма под клеткой, остановилась и запрокинула голову.
