Страница 2 из 5
Изольда сунет мне под нос изображение эрикоидной микориазы, затем лобарии ямчатой, эвернии шелушащейся и, наконец, черни. Чернь наиболее симпатична хотя бы за краткость. Чернь – просто загляденье на фоне эрикоидной микориазы. Все эти микобионты и фотобионты вблизи кажутся отвратительной заразной массой, и плевать накипные ли они, листоватые или кустистые. И вообще, любое из занятий с Изольдой смахивает на тренировку речевого аппарата и чувства брезгливости. Именно так. Изольда учит меня биологическим скороговоркам и всяким гадостям, типа сальпуги.
– Запомни, Боб, следующее. Лишайники размножаются вегетативным, бесполым и половым путем, – продолжает она урок.
– Ух ты! – завидую я лишайникам.
Хорошо, что Изольда сегодня моя первая Наставница. Конечно, я в полном восторге от совокуплений лишайников, но после познавательной лихенологии смена обстановки и практическое занятие по локальному экстремуму функций нескольких переменных – просто глоток свежего воздуха. Высшая математика реально делает меня – человека по имени Боб – умнее представителей отдела лишайников. Микобионт Боб был бы не в состоянии составить уравнение Лагранжа и вычислить частные производные. А я делаю это легко. И не верчусь. Однако Габриэль – наш математик и шахматист, никогда меня не хвалит. Аарона стимулирует, а меня нет. Понятно, ибо не Аарон когда-то выиграл у него партию на городском турнире. Я в тот день классно экспериментировал со стимуляторами и чувствовал себя прямо-таки всадником на шахматном коне. Вот только ночью настолько жутко болела голова, что глаз не смог сомкнуть. На обследовании в Оздоровлении я обо всем откровенно рассказал. Тогда мне сократили периодичность приема и понизили дозировку. Вторую партию с Габриэлем я, понятное дело, зарубил. Увы, я оказался не настолько силен в защите Шифмана и сдался еще в начале миттельшпиля. Почему бы Габриэлю не помнить исключительно мои слабости?
На уроках он всегда гладко причесан на прямой пробор, но, когда сталкиваешься с ним на улице, замечаешь, что Наставник может быть весьма косматым и вихрастым. В запущенной форме. Вот такая уличная виртуализация живого человека.
В конце занятия спрашиваю Габриэля.
– Я делаю успехи?
– Всё очень относительно, Боб.
Математик до сих пор помнит неправильную шахматную партию, ага.
Но я настойчив.
– Почему? Я ведь решил все задачи правильно и досрочно!
– Ты живешь в доме 2028, так? (киваю) У меня есть ученик из дома 2031/1 – Георгий, он не просто решает, а ищет максимально красивый способ. А ведь он моложе тебя. Понимаешь, к чему я клоню, Боб?
Моя череп раскрывается, и из него выскакивает плохой и чересчур обиженный на локальный экстремум человек. Его тоже зовут Боб. Он подмигивает Габриэлю и говорит:
– Конечно же понимаю! Я мог тогда обыграть тебя нудно и несимпатично, но сделал это так, как Георгий из дома 2031/1 решает задачи. Понимаешь, о чем я, Габриэль?
Габриэль показывает мне на дверь. Молча.
После настают полчаса географии. Всемирной географии. Я со всей приглушенной корректорами и регуляторами страстью тянусь к знаниям о далеких континентах, океанах, морях, островах, мысах Доброй Надежды, Рока, Дежнева, Канальи (почему-то именно туда мне хочется отправить Аарона). Я очень тщательно изучаю карты, маршруты путешественников, шельфовый рельеф холодных морей… Я знаю, где находятся запад и восток, где полюс Южный, а где Северный. А еще легко определю точные градусы широты и долготы точки, в которой, возможно, навсегда застрял я. Просто крошечная точка, которой даже нет на глобусе. Ни один житель нашего города никогда не будет кидать гальку в пингвинов, собирать морошку в тундре, отбиваясь от противного гнуса, покорять снежные конусы Гималаев или топтать ледяной панцирь Антарктиды. Я никогда нигде не побываю, именно поэтому география мне безумно интересна. Как, впрочем, и астрономия. Мир вне нашего города – огромный, манящий и загадочный, как бесконечный космос, в который я никогда не выйду даже в самом надежном скафандре или выйду только посмертно вместе с дымом после кремации. Я не рассказываю об этих мыслях никому, даже Мии. Чтобы «Исправитель» не заменил лекции по всемирной географии на уроки местного почвоведения, особенно на практикумы по прополке моркови. Но ведь внутри себя можно мечтать о чем угодно. Разве нет?
У нашего географа имя тоже короткое, но, в отличие от моего, певучее. Тилли-тилли-тиллилим. Наставника зовут Тилль. В его распоряжении множество интерактивных карт, атласов и разных моделей, но Тилль похоже не любит их. Предпочитает все показывать на старом глобусе, который стоит на небольшом постаменте посреди кабинета. Глобус выглядит неважно, как и сам Тилль, – есть проплешины и возрастная блёклость, поэтому про себя я именую и учебное пособие, и Тилля полезными ископаемыми.
Захожу в кабинет, радостно здороваясь. И вот Тилль начинает вращаться вокруг глобуса, потому что самостоятельно географический реквизит давно не крутится. А после вместе с географом и я огибаю картонную Землю, словно искусственный пронумерованный спутник «Боб 2028/3».
Сегодня подробно изучаем литосферные плиты, лет двенадцать назад я уже ознакомился с некоторыми – теми, что условно рядом с нами. Нынче дошла очередь до остальных. Вот маленькие плиты: Хуан де Фука, Кокос, Карибская и Наска. И огромные, размерами в десятки миллионов квадратных километров: Североамериканская, Южноамериканская, Африканская, Антарктическая и Евразийская. Теперь я знаю, что толща земной коры достигает 150-350 км на материках, а в океанах всего 5-90 км. Вспоминаю и давно пройденный материал о том, что литосферные платформы постоянно движутся и тектонически воздействуют друг на друга, и от этого зависит динамика и структура поверхности. Хорошо, что плиты смещаются всего на 5-18 см в год, плавая на подушке из раскаленной магмы, иначе бы Эверестов могло бы быть несколько сотен, а Боба – ни одного. Жаль, что география у меня в расписании не так часто, как хотелось бы.
На статистике умудряюсь заснуть. Отключаюсь на полминуты на самом интересном месте. Клювоносый и седой, смахивающий на орлана-белохвоста Наставник Александр так неинтересно излагает о показателях тесноты связи по шкале Чеддока, что я выдерживаю только «слабую» и просыпаюсь уже на «весьма высокой».
– Корреляция и сила связи, Боб! – кричит мне прямо в ухо Орлан.
– Где t – коэффициент доверия, а N – объем генеральной совокупности, Александр! – вздрогнув от неожиданности, выдаю я формулу с прошлого занятия.
– Так, так, – хищно потирая лапы, говорит Александр. – Так, так, та-а-ак…
Остаток времени Наставник проводит за тем, что строчит недвусмысленные послания для «Исправителя». Это значит, что мне придется погрузиться в шкалу Чеддока и еще в десяток новых формул самостоятельно, а потом сдать тест, наверняка не один, а если провалю, то учить заново. Жаль, что в ответ я ничего не могу рассказать про статистического орлана «Исправителю», у меня нет доступа к программе. Никакого. Неограниченный доступ есть у Наставников, ограниченный – у контролеров. Кроме того Наставник может просто написать «ученик Боб № 2028/3 не усвоил такой-то материал» и всё. А тому же Яну придется оценить насколько я тупица по шкале от 1 до 10. Контролеры редко опускают нас ниже пятерки, ведь тогда получается, что они сами или плохо советуют, или попросту не умеют советовать, или вовсе не знают, что именно посоветовать. Вот такая получилась «исправительная» статистика. Попрошу сегодня Мию побубнить на ночь про шкалу Чеддока, тогда наверняка можно будет пропустить прием «Корректора сна». Усредненные показатели сами по себе действуют на нервную систему угнетающе.
Завершает мое сегодняшнее просвещение лекция по «Животноводству». Честно сказать, я люблю крупный рогатый скот употреблять в пищу, особенно в жареном виде, а не выращивать или тем более всесторонне изучать. Но сегодня я увлекся. Только не голштино-фризской молочной породой, а Наставницей. Она, наверное, самая молодая из Ликвидации. Теоретическое «Животноводство» у меня в постоянном расписании только последние четыре месяца, а вот практика давным-давно. У Анне Каролины сегодня особенно грустные глаза и такая полная тугая грудь, что, несмотря на хорошую дозу «Регулятора эрекции», я очень сильно хочу ее подоить, дергая одновременно и за Анне, и за Каролину. Вот почему одному человеку дается и шикарное двойное имя, и большая двойная грудь?! Я шепчу «Анне, Каролина, раз, два». Учительница делает вид, а может, и правда, не слышит, переключаясь на симментальскую породу.
– Крепкая конституция, широкая спина, приподнятый крестец, толстая кожа, округлое вымя и крупные соски. Коровы весят до шестисот пятидесяти килограмм, быки больше тонны. Масть от палевой до красной, – говорит Анне Каролина и смотрит мне в глаза.
Чувствую, как кровь из головы устремляется вниз, и я сам становлюсь красным симментальским быком, готовым к безудержному животному спариванию, да такому, что все лишайники обзавидуются. Но тут Анне Каролина переходит на жирность молока, и вот уже проснувшийся голод пересиливает инстинкт размножения. И от прежнего красного быка-производителя остается лишь пылающий стыд на моих щеках. Сейчас бы проглотить парочку голландских годовалых телков в виде стейка, гуляша, бефстроганов или жаркого. И наплевать, если на гарнир дадут паровые кабачки! От голода Анне Каролина постепенно становится все менее и менее молочной, глаза ее все менее и менее грустными, и опля! коровье время почти истекло.
Еле дожидаюсь окончания урока и несусь в читальный зал, чтобы уткнуться в подборку материала для ячейки «Боб №2028/3». Ищу свободный угол, не хочу сидеть за столом в середине огромной комнаты, как другие. Настраиваю экран напротив морды (после «Животноводства» у меня до сих пор не лицо) и делаю сосредоточенный вид. Классно, что я умею читать по диагонали.
Миа все-таки сдала меня! А кто еще мог наябедничать про недостаточно тщательную чистку двадцати восьми зубов? Приходится диагоналить кариесные, пульпитные, периодонтитные и пародонтозные статьи. Ну вот, теперь у меня болят фантомные зубы мудрости, четыре разом. Спасибо, отличная статейка! И голод уже не такой сильный, зато тянет несколько раз прополоскать ротовую полость. Всё-таки «Исправитель» знает свое дело.
Последняя статья всегда самая короткая – пара предложений, но всегда очень важная. Наставники сообща накануне продумывают «настроение дня». Сегодня это всего три послания:
Работая руками, не расслабляй мозг! (это про меня, я ни на секунду не прерываю мыслительный процесс, я могу сунуть в карманы руки, но не извилины)
Полезная еда не всегда должна быть вкусной! (увы, запахло пригоревшими кабачковыми оладьями)
Если ты в чем-то засомневался, просто посмотри в Инструкцию (вероятно, мы много сомневаемся, поэтому Инструкция постоянно расширяется, как Вселенная, хотя почему как, Инструкция и есть наша Вселенная)
После я спускаюсь по лестнице и напеваю «песенку Арчибальда» вполголоса, я же воспитанный человек:
Это конская боль, это конская боль, бо-о-оль коня-я-я
Парапа-парара-парапам-парабам…
И тут моя нога наступает на что-то черно-белое. На твердотельный накопитель памяти. Такие давно устарели, я застал их, будучи совсем маленьким. А сейчас подобные накопители и вовсе не нужны, компьютерные атавизмы и только. Пластиковый корпус под моим весом треснул, но возможно микросхемы и контроллер целы. Поднимаю с пола и читаю информацию на обороте. Ха-ха-ха! Память всего два терабайта – у меня в руках настоящий артефакт! С технологией быстрой записи. Хотя разве может иначе? Неужели информация записывается какое-то ощутимое время, а не практически мгновенно?
– Хм-м, – я озираюсь по сторонам и быстро сую твердотельный раритет в карман. – Хм-м. Надеюсь, Миа сможет это открыть. Вдруг там не кариесные статьи, а, например, про динозавров или мамонтов, которых съели пещерные люди. Тогда можно прочитать, а потом найти хозяина, чтобы отдать. Конечно же я верну. Хм-м.
Я выхожу из Библиотеки чуть умнее прежнего и успеваю поймать в ладонь первую крупную каплю обещанного Мией «небольшого» дождя, который за пару секунд превращается в косой ливень. Эти мгновения и есть то самое ощутимое время. Скрыться негде. Остановка находится между Библиотекой и башней Ликвидации, я подбегаю к ней в состоянии невыжатой половой тряпки. В автобусе некоторые более сухие горожане уважительно образуют вокруг меня просторный круг, а сами отдавливают друг другу ноги и пробуют локтями ребра на прочность. Иногда так мало надо для хорошего настроения.
– Привет. Я – Боб, – говорю я и, лучезарно улыбаясь, делаю полный оборот вокруг собственной оси, чтобы насладиться недовольными лицами.
И мой положительный настрой не в силах испортить даже гастрономические промахи. Это даже не кабачковые оладьи, а пресная запеканка из цукини. Взамен хлеба сверху насыпали горсть сухариков. Вместо бодрящего чая выдали смузи из чего-то кислого. Я пытаюсь заключить сделку с Аароном, мы снова за одним столиком. Люблю такие совпадения, ага.
– Аарон, как ты смотришь на то, чтобы махнуть смузи на мою чудесную кабачковую запеканку?
– Нет, – Аарон жадно делает глоток.
– Осторожно! Не подавись! – предупреждаю я. – А если к запеканке я добавлю половину, нет, добавлю-ка, пожалуй, все сухари. Они отлично насыщают, поверь.
Но тот мотает головой и мычит с полным ртом явно что-то нехорошее. Я допиваю в меру кислый и без меры полезный смузи, встаю и на прощанье хлопаю Аарона по плечу:
– Поднимай сиденье, иначе никакие корректоры не спасут тебя от ночных кошмаров, – говорю я.
Аарон давится, дело выполнено на десять баллов. Вот теперь пора домой.
– Сегодня, в общем-то, был замечательный денек, – первое, что я сообщаю Мии. – Правда, утро выдалось так себе, но к вечеру все наладилось. Кстати, ты умеешь читать артефакты? – и достаю из кармана находку.
– Добрый вечер, Боб. Я рада за тебя, – равнодушно отвечает Миа. – Я всё умею. Но согласно Инструкции сначала ты должен…
– Ой, да знаю, знаю! – обрываю я и тащусь в ванную комнату умываться, чистить ровно две минуты двадцать восемь зубов, чтобы после завалиться на кровать и всё-всё рассказать, оценить, раскритиковать или похвалить, а потом, приняв вечернюю дозу корректоров, стимуляторов и блокаторов, сладко заснуть на подушке, набитой экологически чистой овечьей шерстью.
Выставляю баллы всему сделанному, всему съеденному, всем сегодняшним занятиям, чистоте улиц, пыльным стеклам автобусов, волосу в носу Дилана, жадности Аарона, поту Чарли, неповоротливой заднице скучного Жана, советам сверх-Яна… Не оцениваю только Наставников – Инструкция запрещает ругать их даже перед Раулями-Миами, хотя и хвалить сейчас никого и ничего не хочется, разве что Тилля и еще высокие надои благодаря стараниям Анне Каролины. Однако предпочту промолчать.
За окном горит Южный Крест. Миа легко открыла твердотельный накопитель. Внутри всего одна папка со странным названием «Грешная радуга», в ней семь файлов, с не менее странными названиями.
– Что значит «грешная», Миа? – спрашиваю я.
Выясняется, Миа не знает значение этого слова. Это то немногое, что персональная помощница слышит впервые.
– Открой первый файл по порядку и перейди в режим «Самостоятельное изучение». Мне иногда нравится, как ты монотонно бубнишь, но сейчас не тот случай, прости, – и я начинаю читать безо всяких диагоналей, пытаясь вникнуть в незнакомый и завораживающий текст…
Звезда Евы
Не завидуй славе грешника, ибо не знаешь, какой будет конец его…
На исходе лета у Евы закончилось детство. Вместо вкуснейшего шоколадного торта «Вузетка» они с бабушкой пили чай со вчерашними «Баядерками», которые вечером за полцены продавали в кондитерской напротив, а за окном зажигались подслеповатые фонари.
Позже Еве не спалось. Именинница залезла на подоконник и разглядывала ночь в августовской двурогой короне. Ветер собирал в саду яблоки, хаотично раскладывая на земле, в колючей проволоке малины запуталась и обреченно вскрикнула невидимая птица, на соседней улице залаял глупый цепной пес. Ева щелкала выключателем ночника, тускло подмигивающего темени за окном. Та в ответ вздрогнула, с расшитого топазами плаща ее отклеилась звезда и полетела вниз, рассыпаясь на тысячи драгоценных пылинок. Одна из них влетела в форточку, покружилась по спирали и замерла на Евиной правой щеке. На отвратительной красной щеке с родимым пятном, которое днем прячется за длинной челкой-шторой. Резко кольнуло. Ева потерла скулу, размазывая астральную пыльцу по коже. Боль исчезла. Ева, зевнула, глотнув прохладный ночной эфир, и вернулась в постель. А звезда пустила корни…
Утром заспанная Ева спустилась вниз на кухню. Женщина в сером костюме сидела на стуле, курила папиросу без мундштука, и, качая в такт ногой, вполголоса напевала вышедшую из моды мелодию. Бабушка наливала серому костюму заварку в любимую Евину кружку и обещала раздобыть радамер и парное молоко. Ева парное молоко терпеть не могла.
– Привет, Евка, – серая женщина первая заметила девочку. – Ты совсем не помнишь меня? Не поцелуешь маму?
Ева не помнила, но узнала. Женщина с папиросой стояла в рамочке рядом с ней трехлетней, и сама была маленькой девочкой на фотографиях с молодой бабушкой. Только уже на тех снимках, что хранились в альбоме. Знакомая незнакомка была раньше, в прошлой жизни. А теперь начала существовать в этой реальности и за минуту перестала быть просто серым суконным материалом. Бабушка обернулась, разогнала рукой папиросный морок и сказала чересчур громко и торжественно:
– Праздник-то какой сегодня! К тебе мама вернулась! Сбегай к соседке, попроси радамера и молока, скажи, с пенсии сразу рассчитаюсь, – и снова засуетилась с чаем.
Ева согласно кивнула – праздник так праздник, послушно шагнула к матери, наклонилась. «Поцелую, обниму, и она станет мамой» – подумала Евка. Чуда не произошло, но кем-то все же стала. Задержала взгляд на пылающей щеке, тронула пальцем, забыв спрятать выражение фальшивой озабоченности куда подальше.
– Оно растет и становится краснее. Показывала ее врачу? – обратилась она к бабушке так, как будто Евы уже не было на кухне.
– Моей пенсии хватает только на еду и Евкины учебники. Да и зачем ей врач? Пятно не болит, как мои суставы в дождливую погоду. Был у нас тут солидный, умный и бесплатный доктор. Так вот, он сказал, что винные пятна не лечатся, зато безопасны. Подумаешь, пятно! Люди живут без рук и без ног. Так говорит наш святой отец, а он точно неглупый человек. Я постоянно вношу пожертвования, часто молюсь и хожу в церковь. Ты теперь тоже должна молиться почаще, – сказала бабушка то ли внучке, то ли дочери.
Так уж получилось. Вместо Евы на свет появилось пятно. Родилось в столице, а потом оказалось в маленьком двухэтажном доме с черепичной крышей. Росло вместе с Евкой, ходило в школу и жило без матери. У пятна не было друзей – в классе учились сплошь светлоликие дети, зачем им дружить с мерзким невусом? Еве не нравилось, когда пятно называли винным. Оно никого не пьянило, зато Ева испытывала постоянное чувство вины за то, что они родились вместе. Пробовала маскировать слоями дешевого тонального крема, но получалось только хуже: из ярко-красного дефект превращался в грязно-бордовый, как перебродившая вишневка. Чтобы меньше обращали внимания, Евка спрятала за светло-русой ширмой свое второе Я, училась так себе – без провалов и без успехов, и вполголоса пела в церковном хоре хвалу Господу.
Соседка в долг не отпустила. Увезла козий сыр на рынок, а парное молоко так и осталось в черной козе – для козлят, которых заколют к большому празднику. В маленьком городе все знали и про Евкино пятно и про женщину в сером костюме, которая продавалась сама, продавала других девушек и отсидела в тюрьме, а теперь вот вернулась домой. Потому что в тридцать шесть лет в столице не продашься даже за бесценок. Зато тут есть дом с кухней и тремя комнатушками – этакими камерами, а еще имеются обычная мать, немного бракованная дочь и завод, на котором выдают серую спецовку (почти одного оттенка с костюмом) и скромную зарплату. А много ли надо на четвертом десятке? Остальное же или бог простит, или святой отец отпустит за небольшое пожертвование, неглупый же человек.
Пару месяцев Ева ждала каких-то больших перемен. Но их не наступило. Размеренное скучное одиночество продолжалось и первые полгода, и далее. Даже в доме ничего особо не изменилось: прибавилась пара ботинок у порога, тарелка во время обеда, появилась уже другая любимая кружка да всё провоняло табаком, вот такие новшества. И, в общем-то, все было неплохо. Бабушка крутилась на кухне, экономила на родных и на себе, но не на боге, а по вечерам слушала прерывистые и сипящие голоса, вылетающие из старого радиоприемника. Мать посещала с одинаковой прилежностью завод, парочку грязноватых шинков и чистенькую церковь. И теперь Ева стыдилась не только пятна, но и матери. У пятна хотя бы не было увлекательных историй, которые так невежливо громко рассказывать длинной очереди в булочную. Ох уж эти истории без срока давности, без срока прощения! Такие пошлые, гадкие, а главное, чужие. Так и хочется слушать, слушать, а после перевирать, добавляя новые сдобные детали с маком – рельефные, плетеные, масляные, чтобы затем ловко распродать вперемешку со свежим хлебом.
Время шло. Евка как-то незаметно из подростка превратилась в девушку с густой длинной челкой, выросла из круглоносых туфель, из белых футболок, которые можно было носить без бюстгальтера. Выросла даже из Евки, став для всех уже Евой. Почти обычная девушка среди взрослеющих одноклассниц, но единственная с красной меткой. И настала пора первой любви.
В конце сентября, когда в маленьких палисадниках увядают разноцветные астры, звезда на Евиной щеке проснулась и начала распускаться. В классе появился Павел – новый ученик, которому начали поклоняться, как тезке апостолу. Он был высок, строен и хорош собой – снежнокожий, сероглазый, с римским профилем и охапкой пшеничных кудрей. Его отца перевели из столицы главным инженером на провинциальный завод. С таким одноклассником хотелось сойтись поближе: парни потянулись за дружбой, девочки за любовью. В длинном листе ожидания Ева оказалась последней, позади толстых и картавых, даже после соседской дочери с волосами цвета козы, разделенными на пробор с перхотью.
Так ужасно быть красивой лишь наполовину. Двадцать восьмого сентября Павла посадили с Евой. Она застыла на несколько часов, словно Галатея, боясь повернуть голову, чтобы не развеять миф. И целых пять уроков Ева была тихо счастлива. А на шестом пятно вызвали к доске. Задача по физике никак не хотела решаться быстро и правильно.
– Прекрати смотреть на меня одним глазом, заправь челку за ухо! Ты же из-за нее ничего не видишь! – приказала учительница.
Ева под дружное, но не дружеское хихиканье класса показала Павлу лакмусовую метку.
– Надеюсь, это не заразно, – сказал он и отодвинулся к краю парты.
А двадцать девятого сентября Павел пересел к более безопасной перхоти. И теперь довольная соседская дочь блеяла на переменах громче черной козы. Недолго. Примерно до жертвоприношения козлят. Павел предпочитал разнообразие и подсаживался к одной, потом к другой… Прямоугольник класса быстро трансформировался в треугольник, а после в порочный круг. Павел приглашал девушек в кино, затем в кафе, после в гараж, где стоял его мотоцикл и автомобиль отца. Брал, что положено по роду (ну неспроста ведь этот римский профиль) и по статусу отца, а затем выбрасывал, как надкушенные червивые яблоки. Ева осталась нетронутой, хотя сама жаждала соблазнить Павла Эдемским плодом.
Она высаливала слезами распустившуюся уже во всю щеку звезду, шлифовала ее о подушку и с горечью подсчитывала, как ходики отмеряют секунды, минуты, часы, дни, месяцы прожитые безответно. Не помогало. Звезда светила все ярче, лучи становились все длиннее. Один из них проник в Евин рот, и теперь, когда она говорила, складывалось впечатление, что она жует красную нить. Вот только нить не выводила из лабиринта, а наоборот, заставляла страдать сильнее, сильнее, еще сильнее. Раньше в школе над ней смеялись, теперь же брезговали и никак не могли оторвать взгляд от щеки, как от уродства прокаженного.
Мать наконец-то скинула рабочую робу, оставила на пару вечеров шинки и повела Еву к местным светилам. Солидный умный и бесплатный доктор (по словам бабушки) находил внешний вид невуса занимательным, он так и сказал:
– Какой занимательный гипертрофичный невус! Вы растете, и он вместе с вами, голубушка. В любом случае абсолютно неопасный, просто родимое пятно, – доктор верил в ересь, которую нес, так же искренне, как священник в силу Божью.
На всякий случай поехали на другой конец города ко второму шарлатану. Платному. В итоге за двухдневную ставку матери потеряли час и получили мудрый совет: «Хорошо бы в столице дерматологу показать, специалист такой по папилломам и прочим лицевым неприятностям». Выписал рецепт: пятно протирать лимонным соком и делать примочки из простокваши. А произнося «прочие неприятности» нагло рассматривал то ли юный второй размер, то ли зрелый четвертый. Ева вышла из кабинета удрученной, мать приободренной. Вечером, напевая веселую чепуху, родительница окислила и увлажнила дочкину щеку. Остатки лимона употребили с чаем, остатки простокваши пошли на омоложение матери. К следующему вечеру бабушка забыла приобрести рецептурные средства. Затем их забыла купить мать. После Ева перестала даже напоминать, все равно бесполезно.
Весной в классе появилась новая ученица, тоже с невусом и тоже на правой щеке, но маленьким, черным, изящным, похожим на бархатную пуговку. И звезда Евы окрасилась в багряный. Генрика была не только красива, но и коварна. Она не приняла приглашение Павла сходить в кино, даже не посмотрела в его сторону. Кроме того отец ее был назначен на завод заместителем директора, а не каким-нибудь там инженером. Пришла очередь влюбиться Павлу. Надкушенные ранетки ликовали. Ведь иногда месть бывает слаще любви.
Павел стал караулить Генрику после уроков, та попросила водителя отца забирать ее из школы, Ева подглядывала за ними, жертвуя новые чулки шиповнику. Павел притащил в класс большую коробку эклеров, раздавал их направо и налево, Генрика не взяла, а Еве не досталось. Павел подстригся по последней моде, Генрика распустила тяжелые каштановые волосы. И теперь Ева смотрела на шикарную гриву чаще и дольше, чем на Павла. Ведь иногда зависть сильнее любви.
***
Мать не повезла Еву в столицу к специалисту по кожным неприятностям. Но тем летом столица сама приехала в козью глушь. В лице фотографа глянцевых девиц. Он привез треногу, канистру с фиксажем, яркие тряпки и пару тощих моделей. Несколько дней снимал то шифоновую, то крепдешиновую дистрофию на фоне пышных зеленых лугов, яркого, как желток домашних кур, солнца и сине-белой небесной глазури. А по вечерам вылавливал из фиксажа проявленных девиц и рвал в клочья – не то, не те. Пока не встретил Еву, вернее, ее пятно. Девушка шла, перекинув через плечо полотенце, с далекого заросшего камышом озера, искупавшись в котором гадкие утята перерождаются в прекрасных лебедей.
– Эй, милая, хочешь, я сделаю тебя знаменитой? – спросил фотограф. – Я могу снять закат на твоей щеке и дождливое утро в твоих глазах. Я подарю тебе славу и номер журнала с моим автографом.
Конечно же Ева захотела автограф. Из скорлупы фотографа вылупился художник, который снимал ее звезду и на восходе, и в жаркий полдень, и утомленными розовыми вечерами. Распинал Еву на рапсовых полях, на изумрудных склонах, на жгучем горчичном песке. А после проявлял свою пасторальную музу, рассматривал и довольно прищелкивал языком – что надо! Глядя на себя застывшую, Ева с верой всматривалась в недалекое будущее, вылетающее из объектива. В начале июля она получила подарочный автограф, а потом еще один, уже в августовском номере.
Неприлично большие тиражи когда-то некрасивой одноклассницы повернули вспять и зависть, и любовь. Прежде слепой Павел прозрел и приглашал Еву на все премьеры и во все кафе, но только она теперь не хотела. И вот уже Генрика отказалась от услуг водителя, но слишком поздно. Девочки в классе обсуждали не пятно, а глянцевую тонкую талию и длинные ресницы. Бабушка чуть меньше стала жертвовать Богу и с пенсии немного расширила возможности Евиного гардероба. Даже серая мать отныне смотрела на дочь не как на бракованную, а как на уникальную, с удовольствием выпивая за ее здоровье и успех.
Сверхновая Ева пылала, и ночь приходила к ней с такими волшебными и многообещающими снами, что в конце октября звезда достигла апогея. Ева стала не просто любимой, а обожаемой. В какой-то ноябрьский вечер Генрика показалась ей обычной и жалкой, как и все остальные одноклассницы. Исчезла глупая длинная челка, превратившись в короткую, прямую, дерзкую. Прежде тихий голос звонко зазвучал в церковном хоре. И в дневнике появились замечания учителей типа «весь урок любовалась собой в зеркальце». Увы, после вознесения следует падение, если, конечно, ты не сам Господь или его заместитель на грешной земле. Так говорил святой отец, по словам бабушки весьма неглупый человек.
В декабре звезданувшийся фотограф приехал в городок снова. Он желал снимать теперь красное на белом: упоительно свистящих клестов, тяжелые кисти рябин, кровь жертвенных козлят, припорошенную черепицу пряничных домиков и, конечно, астральную девушку Еву. А потом, едва сойдя с поезда, уже не Еву, а Генрику. Проклятые отцы-заместители директоров, которые существуют для того, чтобы перехватить фотографа и перекупить счастье на маленькой железнодорожной станции, пожав одними грязными руками другие, не менее испачканные. А у Евы не было отца, даже заместителя отца не существовало. У женщины в сером костюме оказалось слишком много кандидатов на родство с Евой, а значит, никого конкретно.
Однако не все так просто. Как бы не была красива Генрика, ей не хватало той самой «звездной» изюминки. Которую не компенсировали ни мертвый песец на воротнике, ни красное платье в белый горох прилипших снежинок, ни уверенный в отцовских деньгах взгляд, ни каштановое изобилие на голове. Фотограф был явно недоволен, вместо зимней сказки о девушке-звезде на снимках разыгрывалась какая-то буржуазная комедия, такую не захочется пересматривать и хранить в аккуратной подшивке ни одной столичной моднице. Нет, на фото были безупречные вещи: пейзаж, свет, девственные сугробы, нагая березовая роща и голубые еловые лапы. Но новая астральная девушка, увы, выглядела фальшивкой. Взяточник и по совместительству хранитель вылетающих из объектива пичуг назначил встречу в милом ресторанчике, где подают козлят под пикантным соусом. Отобедав плотно и за чужой счет, фотограф отрыгнул правду вперемешку с чесночными хлебцами. Генрика марала соплями шкуру, содранную с песца, и умоляюще смотрела на всемогущего родителя. Заместитель директора не был изобретательным, он просто щедро добавил. И изобретательным стал столичный чародей. А за Еву никто не дал ни гроша.
Красной помадой женщины изображают доступную страсть, которая потом стирается поцелуями, салфетками и пирожками с козлиным ливером. Фотограф нарисовал на правой щеке Генрики пылающую звезду. Яркую, негасимую. И все получилось. Генрика вышла в тираж, а после вылетела в астрал. Звезда ведь так и осталась с ней. Пятно категорически не удалялось. Не помогло мыло, не справился спирт. В последнем полугодии на уроках от Генрики пахло сначала ацетоном, потом керосином. Пятно то отливало глицериновым блеском, то хранило в трещинках кожи следы соды. Поначалу все в классе думали, что Генрика специально малюет его каждое утро и повторяли следом. Красные астры множились сперва в масштабе класса, после и всей школы. Учителя подобное подражательство не одобряли и приказали привести щеки в надлежащий ученический вид. «Носить» пятна разрешили Еве – что Бог дал, и Генрике – по статусу отца и из-за «странной реакции кожи на красный пигмент» (так единогласно назвали инцидент с помадой оба городских доктора). Две звезды в одном школьном периметре – это уже слишком, Павел находился на грани нервного срыва: он то любил их обеих, то обеими же брезговал, поэтому вполне ожидаемо вернулся к непримечательной Евиной соседке – черноволосой и теплой, как парное молоко.
Наступил март. Ева не по-весеннему увядала. Популярность сходит быстро, как опаленный солнцем снег. Снова отрастила челку, притихла в церковном хоре и повторно влюбилась в Павла. Но завидовала теперь обычным девочкам: на равнине спокойнее, ибо на высоте дуют переменные ветра, а в низине затхлый болотный воздух да квакающее одиночество. Через неглупого божьего слугу после бабушкиных пожертвований – вновь основательных, Ева попросила у Господа сделать ее самой обычной. И была услышана.
Другие просьбы передала Богу Генрика. Безо всяких денежных вложений, авторитет отца был надежнее любых монет. Вторичная звезда желала блистать с новой силой, раз уж пятно не выводилось. Мечтала поехать в столицу, найти сумасшедшего фотографа и снова воссиять с обложек новых номеров. Но то ли святой отец осуждал жадность и не донес в истовых молитвах желания Генрики, то ли ангелы в небесной канцелярии что-то напутали: поездка в столицу случилась, но все пошло не так.
Ваятеля глянцевых звезд нашли быстро, уговаривали долго и сулили приличные гонорары.
– У тебя в запасе целая стая пичуг, так потрать с десяток на мою Генрику! – требовал заместитель директора завода. – Я ведь тоже жил в столице, тут дорогая любовь и самые вкусные фаршированные перепелки. Или ты предпочитаешь перепелов?
– Твоя правда, – подмигнул фотограф. – Но мне больше не нужна астральная девушка. Звезды уже всем наскучили. К тому же я собираюсь перейти работать в мужской журнал, на свете много не только красивых девушек, но и симпатичных юношей.
Что тут возразить? Просто потеряли время на глянцевого прохиндея и вернулись ни с чем. Лучше бы потратили драгоценные часы на столичных дерматологов. Но момент был упущен. И когда в апреле березы дали живительный сок, звезда начала сочиться красно-бурой слизью, пускать щупальца глубоко в ткани и питаться плотью Генрики. В мае снова были поездки в столицу, но уже за приговором: все очень и очень плохо. Звезда оказалась меланомой, проросла сначала в правом глазу, потом в левом, растеклась по лимфоузлам, добралась до легких и укоренилась в желудке. На выпускном балу Генрики не было.
Жизнь превратилась в невыносимую черную боль, которая исчезает только со смертью. Подделка под звезду окончательно дотлела в багряной печали сентября и канула в могильную вечность. Во время отпевания и похорон лицо Генрики прикрыли кружевом – та, когда-то красивая, изящная мушка, закрашенная сначала помадой, а позже протравленная химией внешней и химией внутренней, выглядела совершенно неэстетично. Ева плакала. Все плакали. И пусть не вслух, но жалели теперь и Еву – вдруг ее лицо тоже придется спрятать под ажурным саваном. Не пришлось. Спасибо пожертвованиям бабушки.
Дальнейшая жизнь Евы складывалась, как нельзя лучше, а вернее, как нельзя обычнее. Она окончила школу с аттестатом и планами на жизнь ниже среднего. И сразу же, минуя теорию, началась повседневная практика. Ева трудилась плечом к плечу с матерью. Мать в серой робе что-то перебирала, Ева в такой же безликой одежде что-то упаковывала. Впрочем, упаковывала и дочь соседки, в очередной раз брошенная Павлом. И Еву это вполне устраивало, она еще не понимала различия между «в очередной раз брошенная» и «в очередной раз отвергнутая». Устраивал Еву и сам Павел, укативший даже не в столицу, а за границу для получения инженерного образования, необходимого для того, чтобы сменить отца на сытном посту. Так Павел хотя бы не отвлекал от понятной жизни.
Через пару лет Ева, заручившись поддержкой бабушки, попросила у Господа ничем не выделяющегося мужа. И получила его! Она вообще умудрилась из всех одноклассниц выскочить замуж первой. В одно из душных летних воскресений святой отец наскоро обвенчал звездную девушку с самым обычным мужчиной: земным, работящим, недалеким и невзрачным. И в понедельник из проходной Ева вышла не только с серой матерью, но и со спецовочным мужем. Такие же серые, лишенные всякого глянца горожане одобрительно кивали им вслед – ах, какая замечательная неприметная семья! Еще через год молодожены подписали с заводом пожизненное соглашение на рабство, а на вырученные деньги построили домик с черепичной крышей, тремя комнатками и кухней. Пять дней в неделю молодые супруги посвящали труду, в субботу пили чай с бабушкой и матерью, а воскресенье и пару монет жертвовали богу.
