С этими словами Мотя забежала в открытую дверь конторы, через минуту, как вихрь, оттуда вылетела с огромным веником в руке. Подбежав к Грише, она, запыхавшаяся, выпалила:
– На-ка, подмети за собой!
Гриша взглянул в глаза этой сумасшедшей девчонки. Перед ним стояла красивая черноокая дивчина с косой по пояс, щеки ее отливали зарницей, черные глаза не терпели возражений, руки крепко протягивали веник. Гриша даже не понял, как начал заметать шелуху и, управившись с мусором, протянул ей веник обратно.
– Молодец! – невозмутимо сказала Мотя и побежала с веником обратно в контору.
Скоро она вылетела оттуда с телогрейкой в руке и проходя мимо Гриши, строго сказала ему:
– Смотри, не сори больше, а то всю жизнь только и будешь мусор выметать!
Поражённый такой наглостью, Гриша спросил:
– Так ты Мотя, а живешь где?
– А тебе зачем?
– Да так, просто, – замялся Гриша.
– Да здесь я живу, тебя как зовут?
– Гриша.
– А живешь ты где?
– В Смирновке.
– А, так ты нашенский, а чего так соришь? У вас в Смирновке грязь, что ли, кругом?
– Че ты придралась, не грязней, чем в Новосельском, поди.
– Как же не грязней, ты же там живешь, ты, кстати, чей будешь?
– Василия Афанасьева сын, а ты?
– А мой папа председатель Новосельского сельсовета Клименко, слыхал, наверное.
– Слыхал, конечно, так ты его дочь, а…
– А что, не похожа?
– Не знаю.
– Ну, ладно, Гриш, пора мне, ты забегай, если что. Пока.
– Пока, – ответил Гриша, провожая ее взглядом.
Мотя удалялась быстрым шагом по центральной улице усадьбы. Гриша сел обратно на скамейку и потянулся было за семечками. как вдруг ему стало как-то неловко от своего желания, и он резко перехотел щелкать семечки здесь, у конторы. Сознание вновь и вновь прокручивало эпизоды разговора с Мотей, перед ним всплывало ее раздраженное, но очень красивое лицо. И он поймал себя на мысли о том, что ему хотелось бы ее увидеть вновь. Вот егоза, думал он, прям командир такой, куда деваться. Ход его воспоминаний прервал агроном:
– Гриш, ну что, заскучал, поди? Пошли на склад, бумаги я получил, надо забирать подводу.
И они зашагали в сторону склада.
– Теперь, если что, сам будешь сюда ездить, по накладной получишь и без меня. Понял?
– Да, конечно, – ответил Гриша, обрадованный возможностью приезжать на центральную усадьбу.
Времена были трудные, для фронта от сельчан требовалось все больше продовольствия, с рабочими руками становилось все сложнее и сложнее. Мужчины уходили на фронт, обратно возвращались только с увечьями, становились инвалидами и, конечно, в полную силу уже работать не могли. Вся надежда была на женщин, вскоре властям пришлось прибегнуть к детскому труду. Сельские дети и раньше все время были задействованы в уходе за домашними животными, но теперь этого стало мало, село остро стало нуждаться в их помощи в основном производстве. Уклад жизни на селе не позволял сильно выделяться семьям руководящего состава. Их дети также работали наравне со всеми.
Осенью, во время уборки зерновых, не стали справляться с хранением и отправкой зерна на элеватор в город. Руководством было принято решение усилить этот участок привлечением труда школьников, которым сокращали занятия. Гриша и Мотя встретились во время занятий на току. Мотя смотрела, как Гриша ловко управляется со все прибывающим зерном, при этом не отлынивает от всякой побочной, вспомогательной работы. Это вызвало у нее уважение. Гриша был веселым рассказчиком, забавлял ребят, чем во многом сбивал накатывающуюся усталость, придавал дополнительные силы. Гриша был хорошо сложен, имел умные карие глаза и густую черную шевелюру. Его крепкие крестьянские руки с большой ловкостью передвигали по площадке солидные бугры свежей пшеницы, не давая зерну запреть и загореться. Девчонки на подборе еле успевали за ним. Во время частых перерывов и перекусов Гриша отходил куда-нибудь за ток, скрываясь из виду. Курит, подумала Мотя. Но как-то проработав с ним целый день, так и не почувствовала запах табака. Наконец, ее осенило. Во время перерывов ребята частенько перекусывали скудной едой, которой их снабдили матери при выходе из дома. У Гриши она ни разу не видела никакого мешочка. У Моти возник вопрос, что же он кушает во время перерывов. Задавшись такой целью, она как-то прошла вслед за Гришей. Тот сидел за углом тока и что-то напевал. Мотя подошла к нему ближе и заговорила:
– А я думаю, куда ты все время ходишь во время перерыва? А ты песни поешь, что ли?
Гриша посмотрел на нее смущенно, но быстро нашелся и ответил:
– Да, ты знаешь, мне нравиться петь. Во время работы, боюсь, мешать буду, а так, в перерыв, что не попеть то.
– Песни – это хорошо, только их и во время работы петь можно, зачем для этого от ребят прятаться?
– С чего ты взяла, что я прячусь? Просто здесь вольготней, смотрю на поля. на птиц. Вон, река вдалеке красиво блестит.
– А ты что, уже перекусил?
– Давно уже, теперь отдыхаю.
– Когда успел-то, я следом пришла?
– Да успел, было время.
– Врешь?
– Моть, ты чего, мама моя, что ли? Тебе какой резон справляться?
– Раз спросила, значит интересно.
Гриша встал и, как бы желая закончить беседу, произнёс:
– Ладно, пошли, пора.
– Пошли, – ответила Мотя и зашагала рядом в сторону тока.
Наблюдая за Гришей в течение следующей недели, она сделала вывод о том, что он не приносит с собой еду из дома, уходит каждый раз за ток во время длительных перерывов в работе и там отдыхает. В один из последующих таких перерывов Мотя опять отправилась за Гришей и, найдя его лежащим на траве и распевающим песни, пристала с новыми вопросами. Подойдя неожиданно к нему, она спросила:
– Ты чего с собой ничего не приносишь из еды?
Гриша растерялся и, оправдываясь, ответил:
– Приношу, с чего ты взяла?
– Что-то я не видела, чтобы ты ел во время нашей работы!
– Я не люблю есть при всех.
– Ох ты, барин какой! Это что, это мы такие гордые?
– Слушай, Мотя, твое какое дело? Ты что, мне мать родная, чтобы спрашивать?
– Нет, не мать, я вообще хотела бы спросить у нее, что это она тебя на работу без еды отправляет!
– А что это ты у нее спрашивать будешь, ты кто, чтоб спрашивать? И вообще, чего ты ко мне пристаешь? Я же к тебе не лезу.
– Понять хочу, что у тебя за родители.
– Оставь ты моих родителей в покое. Они у меня не хуже твоих будут.
– Я не говорю, что хуже, я хочу понять, почему тебя не кормят?
Гриша вскочил с места.
– Кормят меня, кормят. Отвяжись!
Он раздражённо зашагал на ток. Вечером дома Мотя спросила у отца:
– Пап, у нас на току хлопец работает, Гриша Афанасьев. Так знаешь, он никогда не ест во время работы.
Отец посмотрел на дочь и ответил:
– Не ест? Странно. Он живет у тётки, отец недавно на фронте без вести пропал, а матери у него давно нет, они с отцом жили. Не ест, говоришь, надо с теткой поговорить. Хорошо, что заметила, может, гордый, не хочет у тетки лишний кусок просить. Да, это не порядок, эдак его надолго не хватит. А как он работает, Мотя?
– Так, пап, как раз в этом и дело, работает он хорошо. А чтобы мы не видели, что он не ест, он уходит далеко за ток, там песни поет.
– Что делает?
– Песни поет. Лежит или сидит на траве и песни поет.
– А поет на каком языке?
– На украинском. Иногда на русском.
– Так, ты, Мотя, подкорми пока его. А я с теткой поговорю, узнаю, в чем дело.
– Пап, а почему солдаты без вести пропадают? Ребята, смотрю, потом плохо относятся.
– Мотя, без вести пропасть может любой. Война, она и есть война, там всякое случается. Кого ранило, в плен попал не по своей воле, кого землей засыпало, не найдешь. Кого и вовсе по воздуху разметало. Конечно, бывает, и к врагу переметнуться могут, что и говорить. Только я Василия знал, отца его. Он, знаешь, какой богатырь был. Кувалдой звали. У него кулак был как кувалда большая, мог быка с ног сбить. Здесь его вся округа боялась. Любитель кулачных боев по старой русской традиции «стенка на стенку», так его частенько просили в сторонке постоять, за честностью такого боя посмотреть. С одной стороны, никому не хотелось под его тяжёлую руку попасть, а с другой стороны, никто не осмеливался во время его судейства шельмовать, с ним-то не поспоришь, а за неправду можно было и схлопотать, как говорится! Его в Алма-Ату отправили, там шло формирование 316-й стрелковой дивизии, из наших земляков. Подбирали из комсомольцев и партийных, да крепких мужчин. Вот и Василий, с его ростом 2 метра 2 сантиметра, туда был отправлен. Москву они защищали, там и пропал без вести. Только фашистов мы там разбили, а потерь было много. Может, лежит Василий где-то в земле подмосковной или в госпитале без документов. Знаю одно – такой ни с поля боя не побежит, ни в тыл, ни к врагу. Одним словом, мужик он надежный. А что до кривотолков, так где от них схоронишься, на то они и злые языки, потому как любой чужой беде рады. Гришу мне жалко, но сколько ребят война уже осиротила. А скольких еще осиротит. Стерпеть надо, выдержать, все равно победим, вот и хлеб фронту, во, как нужен. Вот и Гриша, смотрю по твоему рассказу, старается и об отце верно думает. Ждет его, понимаешь?! А ты ему, Мотя, помогай, ты у меня дивчина умная, найди подход, переубеди. Одним словом, шефство над ним возьми, глядишь, и фронту тем поможешь.
Отец ласково провел ладонью по Мотиной голове и вышел заниматься другими делами. Он, может быть, тоже с удовольствием отправился бы на фронт, но только партия его оставила здесь, и это был тоже фронт, и здесь нужно было тоже выполнять требования страны, растить хлеб, обеспечивать и мясом, и шерстью, и кожей. Каждый на своем рабочем месте теперь должен был работать и за себя, и за ушедшего воевать товарища. И эта цепь была неразрывная и влияла как в одну, так и в другую сторону. И за недоработки или невыполнения планов здесь также действовали строгие законы военного времени.
Утром следующего дня председателю удалось встретиться с теткой Гриши. Он спросил ее, почему она не дает Грише еду с собой. Та покраснела и рассказала о том, что Гриша сообщил ей, что их на току кормят, и он потому не будет брать ничего с собой. Разве ж она не положила бы ему, зная правду, что нужно. Затем она рассказала о том, что Гриша очень стесняется, он почему-то вбил себе в голову, что является для них обузой. Вот и старается всячески на себе экономить. Она обещала, что теперь будет следить, как он уходит, и собирать ему с собой.
Следующим днем Мотя решительно пошла вслед за ушедшим Гришей и, подойдя к нему, уселась рядом. Развернув свой сверток с едой, она смело сказала:
– Гриш, давай ешь, я и на тебя сегодня взяла.
Гриша смотрел на нее с изумлением, и, хотя под ложечкой сосало, он ответил:
– Спасибо, Моть, я не хочу!
Мотя подняла на него глаза и сурово спросила:
– Что, уже поесть успел?
– Да.
– Это когда же, позволь спросить? Пока сюда шел, что ли? Что-то я не видела, врешь опять, поди.
– Нет, поел, я тебе говорю!
– И что ты ел?
– Да какая тебе разница!
– Да есть разница, коль спрашиваю.
– Слушай, что ты ко мне все пристаешь, у тебя других забот нет, что ли?
– Нет, у меня теперь одна забота, ты и твоя дурость. Я над тобой шефство взяла, чтоб ты с голоду не упал прям посреди работы. Вот закончим уборку, я сразу же отстану, а пока тебе меня терпеть придется, понял! Давай ешь, перерыв кончается!
И Мотя смело протянула ему хлеб с вареным картофелем, да так ловко, что Гриша и сам не заметил, как оказался с картошкой и хлебом в руках. Он не выдержал налетевшего на него смеха и рассмеялся во все горло. Мотя тоже громко рассмеялась, и они стали есть. Да, думал Гриша, ну и девчонка. Как трактор прет.
Вечером его ждал колкий разговор с теткой, которая много упрекала его, каждый раз приговаривая одно и то же – «что люди подумают». На следующий день Гриша уже принес с собой еду и не стал отделяться от ребят, но он каждый раз ловил на себе взгляд Моти, которая строго следила за тем, с едой ли он пришел, поел ли он. С одной стороны, его угнетало ее внимание к вопросам его питания, с другой стороны, ему это было приятно и, наконец, Мотя ему нравилась, и с каждым днем все больше и больше.
Наконец, он осмелился и как-то после работы решил ее пригласить погулять. Уловив момент, он обратился к Моте:
– Моть, давай погуляем сегодня, ты не против?
– Ты что, меня на свидание приглашаешь, или на прогулку?
– Че сразу на свидание, погуляем просто.
– Потому что, если на свидание, значит, я тебе нравлюсь, а если на прогулку, то ты еще не определился.
– Слушай, Мотя, что ты все время все усложняешь? Нравишься, не нравишься, что, погулять нельзя просто.?
– А что ты покраснел так? И почему я не должна знать, нравлюсь я парню, с которым буду гулять, или нет?
– Тебе что, это действительно так важно?
– Слушай, Гриша, а то ты не знаешь, это важно любой девчонке. Ты уж мне поверь. Потом мне интересно, парень собирается просто погулять, хотя живет на отделении от центральной усадьбы, и он просто преодолеет десяток километров ради «погулять»?
