Страница 8 из 10
После этого Гаэль вкратце поведал всем историю о своем знакомстве с ребенком.
Официант принес сидр, и Франц его сердечно поблагодарил.
– А где Леон? – поинтересовался Жозеф, доедая картошку и макая в соус хлебом.
– Мне бы хотелось увидеться с ним! – заверил Гаэль. – Познакомишь нас?
Франц кивнул, спустя секунды раздумья.
– Правда, он немного занят сейчас. Я очень надеюсь, что мы застанем его дома.
– Он занят? Тоже без выходных? – поднял брови Мар.
– Нет-нет, – сказал юноша, ставя на стол уже наполовину пустую бутылку сидра. – Он хотел пойти в библиотеку, и я не знаю, ушел ли он уже.
– Пойдем и проверим?
– Дай ему поесть, Жозеф! – нахмурился хозяин, подав бедному студенту хлеб и джем, однако тот отказался. – Но почему же?
– Благодарю, Мар, я наелся. Великолепные галеты весьма сытны!
Хозяин с недоверием сощурился, но не стал насильно удерживать гостей. Друзья поднялись с мест. Посыпались хвалы завтрака; они порождали огненную гордость в сердце Мара, которая окрашивала его щеки в пунцовый. Первые посетители покинули кафе, дверь за ними печально захлопнулась.
Разбросанные
книги
,
породившие
неких
барашков
Франц отпер дверь квартиры на Сен-Жак, и четверо товарищей погрузились в скромный зал, тот самый, с диваном медного оттенка с одной подушкой и двумя разными креслами.
Дверь в комнату Леона была открыта; благодаря этому из прихожей виднелись разбросанные на полу книги и листы бумаги. Посреди беспорядка, этаким королем, восседал молодой человек и быстро писал карандашом на блокнотном листе. Он поднял непонимающий взор, когда скрипнула дверь и на пороге показались гости.
– Если ты устал, малыш, диван в твоем распоряжении! – сказал Франц ребенку и обратился к подошедшему Леону. – Познакомься, это Гаэль, я о нем тебе много рассказывал. Гаэль, вот Леон – мой верный друг.
Новые знакомые пожали руки.
– Могу ли я поинтересоваться, что за книги вы разложили на полу? – спросил Гаэль, осторожно выглядывая из-за его плеча.
– Вам интересно? – удивился тот и сделал пригласительный жест рукой. – Проходите, конечно. Извините за хаос.
Двое молодых людей оставили друзей и прошли в комнату. Книг валялось так много, что они могли бы служить ковром. Гаэль поднял одну из них.
– «Кандид, или Оптимизм»! – улыбнулся он. – Помню, я очень любил Вольтера! Вам нравится?
Леон взял с письменного стола разлинованный листик и черкнул карандашом.
– Вольтер? Может быть, – молвил он после. – А «Кандид» забавная пародия на авантюрный роман.
– Вольтеру он не нравился, однако.
Студент оперся руками на стол и нахмурил брови, сверля тяжелым взглядом список. Его угольные волосы взлохматились на затылке. Он пробормотал, не поднимая головы:
– Если вы найдете мне «Новую Элоизу», я буду вам благодарен.
Гаэль посмотрел под ноги, думая, что недавно видел что-то подобное, и подобрал книгу. Леон одобрительно кивнул и вычеркнул строку из списка.
– И выкиньте ее в окно, – добавил молодой человек серьезным голосом.
– Вам она настолько противна? – поразился собеседник, разглядывая обложку.
– Терпеть не могу.
– Вот как? Я не читал, но слышал только положительные комментарии к сей работе Руссо.
– Язык его аффектированный, мертвый, герои постоянно в обморочном состоянии и городят нелепую чушь, – проворчал Леон. – Что здесь может притягивать? Он впихнул туда все! Философия, критика, политика – это мне еще понятно, но Руссо сводит их к любви! Это уж притянуто за уши, в этом и есть недостаток художественной литературы, за это я ее и недолюбливаю.
– Неужели? – горячо подхватил Гаэль. – Я не знаток литературы, но, мне кажется, она просветляет. Никакой трактат не научит вас милосердию, даже если вы выучите его наизусть; возьмите в руки роман – и вы станете другим человеком. Именно в художественной литературе мы видим модели поведения, образы, и с помощью воображения они становятся осязаемыми. Так читатель быстрее запоминает, как можно поступать…
– А как нельзя? – перебил его новый знакомый. – Интересно, какое общество вы хотите видеть? Баранов, следующих указателям? Разные ситуации жизни порождают либо множество выходов, либо один, вероятно, опаснейший. Что же будут делать бедные барашки, видя пред собой не «можно-нельзя», а мозголомку, к которой им придется подбирать решение?
Не сдержавшись, Гаэль улыбнулся, чем вызвал недоумение у собеседника.
– Как же рьяно вы философствуете, – изрек гость примирительно. – Напи́шите что-нибудь про барашков? – не удостоив его ответа, Леон лишь хмыкнул и черкнул карандашом. – Я возьму почитать «Новую Элоизу»?
– Можете не возвращать. Вам нравится Лейбниц?
– Не помню, читал ли я такого автора, – протянул Гаэль. – Вы хотели спросить о каком-то произведении?
– Нет, в целом об авторе, – он наклонился и взял с пола том в темно-синем переплете. – Если захотите прочесть кое-что глубокомысленное, выбросьте то, что у вас в руках, – с этими словами студент легким движением руки вышвырнул «Новую Элоизу» в прихожую. – И возьмите это. Политические и юридические сочинения Лейбница.
Вернувшись к списку, Леон долго вчитывался в каждую строчку, а после победоносно сложил его в четверо.
– Готово. Осталось прибраться, но вы можете идти, я не держу вас.
Гаэль отказался уходить, решив помочь с уборкой. Книги складывались в коробки и отправлялись под кровать, все из-за тесноты комнаты. Пока пол освобождался от гнета бумаги, новые знакомые заинтересовано переговаривались на темы политики и философии, порой с жаром перебивая друг друга, порой опровергая мнения, порой – в нетерпении выразить тотальное согласие.
Тем временем в зале, сидя на диване, Франц и Жозеф склонились над газетой «Вор». Восклицания иногда срывались с их уст, и друзья переглядывались, бросая пару слов о прочитанном. Маленький Тома оставался единственным, кто не роняя ни слова, увлекся чтением «Новой Элоизы», ранее прилетевшей прямо к его ногам.
Неожиданно Франц встрепенулся, оторвавшись от газеты.
– Сколько времени? – вырвалось у него.
– Уже одиннадцать, – ответил Жозеф, ему были виднее часы у входа.
– Мне пора идти, – юноша подошел к зеркалу и поправил одежду.
В непонимании сведя брови, Жозеф поинтересовался:
– Куда?
– Я обещал Рене, что проведу день с ней. Право, мы столь мало общаемся! – взяв гребешок, Франц причесал волосы. – Хотя, несмотря на все трудности… Как я ценю ее внимание и заботу! Она мой вернейший друг!
Газета незаметно опустилась, и глаза Жозефа внимательно изучили друга; тот говорил абсолютно искренне, без тайных смыслов и треволнений. Франц распрощался с друзьями и поспешил на встречу.
– Сколько времени, Полетт? – сдавленно спросила Рене.
– Одиннадцать часов, мадемуазель, – завязывая шелковый бант на талии госпожи, ответила служанка. – Прошу, повернитесь.
Молодая барышня исполнила просьбу и обернулась к ней. Девушка выглядела очаровательно в длинном платье с мягкими складками; узкие у плеча рукава, невесомые словно пух, опускались до самых кистей. Персиковый плиссированный воротник был наглухо закрыт по просьбе госпожи.
– Вы неотобразимо прекрасны! – воскликнула Полетт и сцепила руки словно в мольбе, не в силах налюбоваться юной красавицей.
Дернув уголком губ, Рене подняла голову к потолку, чтоб не проронить слезы. Когда глаза снова стали сухими, девушка вздохнула и мило улыбнулась преданному другу.
– Я обожаю тебя, дорогая Полетт, – тепло произнесла она.
Служанка накинула ей на плечи бежевую шаль.
– Вам очень идут оттенки оранжевого, мадемуазель, – сказала она. – Быть может, нужно подрумянить щеки?
– Нет, не нужно, – отстранилась Рене. – Ничего не нужно.
Барон
Нестор д'Арно провел практически всю свою жизнь за пределами Франции. Юность его прошла в Италии, Греции и Англии, в клубке мимолетных знакомств, зыбкой влюбленности, путешествиях и безрассудствах. К тридцати семи годам барон взял себя в руки и словно стал иным человеком. Ребяческое сумасбродство осело на дно его существа. Он вернулся в Париж и занял почетную должность, приносящую стабильный доход. Преобразовался из шалопая в размеренного остепенившегося человека. Через месяц пребывания в Париже он познакомился с месье Эрвье, дедом Рене, тот позвал его на ужин, на котором барон без памяти влюбился в юную девушку. Однако Рене никогда не смягчала своего колкого нрава, с гостем она была исключительно холодна. Неожиданно ее семья заговорила о свадьбе, и барон был идеальной парой: из знатного рода, с титулом, с достатком и, о удача, любящий! Официальных бумаг пока не было, все ждали действий со стороны барона и надеялись на свадьбу. Все, кроме Рене.
В полдень у ворот дома на улице Ла Файет остановилась карета, запряженная тройкой белых резвых жеребцов. Лакей отворил дверцу, и из кареты вышел мужчина в темно-синем фраке с золотыми пуговицами, с цилиндром, пышным шейным платком, в узких черных брюках по британской моде. Слуги в доме заторопились сообщить господам о прибытии гостя; вскоре он был принят со всеми почестями, встречаемый не только дворецким, но и самим хозяином дома.
На обед подали супы, запеченное сладкое мясо, испанский паштет и десерты. Увлекшись разговорами об экономике с бароном, месье Эрвье уговорил его остаться до ужина.
За трапезой последовала беседа, поначалу непринужденная. Рене не принимала в ней никакого участия, находясь поодаль от всех и лишь изредка отвечая на вопросы краткими «да» или «нет». Она сидела в кресле и делала вид, что полностью заинтересована чтением романа, принесенного ей ранее служанкой. Однако мысли ее уносились далеко, не принадлежа ни родным, ни дому, ни книге, да и не ей самой; они взволнованно вились рядом со златокудрым юношей с Латинского квартала. Глаза девушки впивались в буквы, растворяющиеся, словно в тумане, разговор давно не тревожил ее ушей. Совершенно неожиданно она услышала по правую сторону от себя голос.
– Мадемуазель Эрвье, – терпеливо и негромко позвали ее еще раз. – Что вы читаете?
Узнав барона, она даже не подняла взгляда, но осознала, что дедушка покинул зал, и они остались одни.
– Какое вам дело? – Рене перевернула страницу.
– Литература поистине мне интересна! – заверил Нестор д'Арно. – В Греции я пробовал себя в писательстве. Как вы относитесь к комедии?
– Равнодушна.
– Идентично, – тут же выпалил барон. – Предпочитаю трагедию.
– Ненавижу трагедию.
Сконфузившийся гость умолк, недоумевая, чем он мог вызвать злобу девушки.
– Я уважаю ваш вкус, мадемуазель, – робея, проговорил он с осторожностью. – Видимо, вы не желаете говорить о литературе. Могу ли я узнать ваши музыкальные предпочтения?
– Я не увлекаюсь музыкой, – хладно изрекла Рене.
– Как же? – всерьез изумился барон. – Совсем? Мне думалось, что этот рояль принадлежит вам, – он бросил взгляд на огромный черный инструмент, украшающий торжественную комнату. – Тешил себя надеждами услышать вашу прекрасную игру.
– Прошу прощения за растоптанные надежды, – без капли сожаления сказала барышня. – Вы можете послушать игру моей матери. Я не умею играть.
Она врала не краснея. Музыка появилась в ее жизни в четыре года; Рене превосходно играла на рояле и обожала практиковаться в лютне и гитаре, столь непопулярными в светском обществе.
– Если уж вы не умеете, я мог бы вас научить, мадемуазель!
Барон д'Арно протянул ей руку, однако Рене качнула головой.
– Спасибо, не стоит себя утруждать.
– Право, мне не сложно!
– Я ужасно глупа, меня невозможно чему-либо научить.
– Я терпелив.
Девушка лишь опустила взор на желтые книжные страницы.
– Как изволите, – вздохнул раздосадованный Нестор.
Он отошел от кресла и посмотрел в окно. Темнело. Рене посмотрела на него исподлобья; жалость украдкой кольнула ее, но безразличие сию секунду залечило укол.
Люстра хорошо освещала страницы книги, наскучившие девушке. Ее тоскливый взгляд приковался к веткам деревца за стеклом, а воображение уводило прочь, на другой берег Сены.
«Несносно!» – пронеслось у нее в голове.
Гонимая ветром, с ветки сорвалась стайка воробьев. Свобода распахнула объятия для своих маленьких любимцев.
Тихий вздох вырвался у Рене. Но тут же блеклая надежда обратила к ней свое лицо и вселила идею. Чего же она ждет, когда следует бежать!
Девушка захлопнула книгу и стремительно поднялась. Заслышав шорох, барон обернулся.
– Прошу меня простить, – обратилась к нему юная барышня. – Уже поздно. Я предпочитаю ложиться спать рано.
– Но как же ужин? – удивился гость.
– Я не ужинаю.
