Глава 4. Миша (Моня) Шварцман
1948 года рождения, еврей, парикмахер
Читатель уже догадался, что в заголовке этой главы имя, стоящее в скобках – паспортное, а перед ними – русифицированное, употребляемое в повседневной жизни. Нетрудно также сообразить, что причиной тому является еврейская фамилия Шварцман, которая в переводе, как с немецкого, так и с языка идиш означает «чёрный человек».
На самом деле, мой одноклассник Миша был, в противоположность своей фамилии, если и не белым, то определённо светлым и солнечным человеком. До сих пор не понимаю, почему меня, входившую в школьную элиту, которую сегодня называют «ботаниками», как магнитом, притягивало к неуспевающим и отстающим в учёбе ученикам. А ведь именно к этой неформальной когорте недорослей наши педагоги причисляли моего приятеля Мишу Шварцмана. К тому же и сегодня моему разуму неподвластно, как в одном индивидууме могли сочетаться блестящий ум, проявлявшийся в различных жизненных ситуациях, и поразительная бестолковость в арифметике, алгебре и геометрии, артистический талант в розыгрыше нештатных ситуаций и заурядная посредственность в языково-литературных предметах, невероятная изобретательность при игре в «подкидного дурака» и патологическая неспособность осмысления материала, изучаемого на уроках истории и географии.
Когда мы учились в пятом классе, всю школу потрясло событие, о котором говорили ещё не менее нескольких месяцев после его свершения. На первом этаже возле класса, где мы занимались, размещался школьный буфет. Помнится, что марципанами, креветкам, гамбургерами и пиццей там не кормили. Совсем небогатый ассортимент блюд состоял, как правило, из молочной каши, омлета, маленькой котлетки с пюре, какао или компота. В один, не самый прекрасный для Миши Шварцмана, день в школьную харчевню завезли медовые коврижки. Помню даже, что стоили они пятнадцать копеек за вожделенную штуку. Так получилось, что эти, памятные мне, испечённые сладости лежали на большом подносе, который располагался не на буфетном прилавке, а на одном из столиков. Никто не заметил, как Миша Шварцман, воровато оглянувшись, схватил три такие коврижки и спрятал их в кармане пиджака. Наверное этот молниеносный «блицкриг» так бы и остался незамеченным. Однако бдительная буфетчица, рыжеволосая тётя Настя, в последнее мгновение обнаружила пробел в раскладке коврижек на подносе и тут же, выпорхнув из буфета, заметила спину, вбегавшего в класс, ученика. В ту же минуту прозвенел звонок, и буфетчица зашла в класс вместе с учителем истории, который по совместительству был ещё и директором школы. Чтобы не растекаться мыслью по древу, отмечу только, что после обыска всех учеников, что, было произведено, как я сейчас понимаю, без санкции прокурора, искомые коврижки были обнаружены у того, кто позволил себе их присвоить, у моего друга Миши Шварцмана. Наверное, в заключение этого досадного эпизода из школьной жизни имело смысл заметить, что мама Миши работала на кондитерской фабрики. Это к тому, что мой одноклассник похитил эти сладости не для того, чтобы их поесть, а исключительно для угощения девочки, в которую был влюблён. В результате этой подростковой чувственности к Мише приклеился долго несмываемый ярлык «воришка», каким в реальной жизни он совсем не являлся.
Надо признать, что и с поведением, которое в советской школе тарифицировалась как учебная дисциплина, у Миши было далеко не всё в порядке. Он, правда, не разбивал стёкол, не участвовал в школьных или уличных драках и не дерзил учителям. В противовес перечисленному, у Миши был врождённый организаторский талант уговорить большую часть класса сбежать с урока, на котором планировались контрольная по математике или диктант по русскому языку. Это не спасало моего друга от неудовлетворительных оценок, но зато придавало чувство самоуважения и непомерного тщеславия. Да и что греха таить, Миша любил исчезать со школьных занятий и по собственной инициативе, и в одиночку. В этом плане ему вполне хватало ощущения собственной эмоциональной самодостаточности. В утренние часы школьных уроков он был завсегдатаем пустых залов городских кинотеатров. Как правило, до финального школьного звонка, извещающего о конце учебного дня, Миша успевал посмотреть три разных художественных фильма. Благо билет на утренние сеансы стоил всего двадцать пять копеек, и благо денег хватало за счёт неуголовной спекуляции (сейчас это называют бизнесом), которую он свершал по лично разработанному плану. Например, Игорь покупал в ближайшем магазинчике пончики с повидлом стоимостью в пять копеек и продавал их желающим, но уже по десять копеек за штуку. Стоит добавить, что от желающих не было отбоя. Таким образом, мой дружок на практике внедрял в жизнь экономический закон К. Маркса о прибавочной стоимости. А ещё Миша без стеснения за тот же гривенник сдавал в прокат свой культовый двухколёсный велосипед «Орлёнок» за два круга вокруг квартала возле дома, где он проживал. Интересно, что в это время за двадцать копеек можно было купить двести грамм пролетарских конфет «подушечки», внутри которых находилась сладкая фруктовая патока, или съесть пять пирожков с ливером, или выпить пять стаканов газированной воды с сиропом крюшон, или с удовольствием прогрызть два больших стакана хорошо прожаренных семечек, лихо выплёвывая их чернеющую шелуху. Безусловно, что всё отмеченное не прошло мимо внимания дирекции и педагогического совета школы. Они вовсе не отождествляли содеянное, совсем не глупым, тинэйджером с деловым предпринимательством и выставили ему в школьном табеле, даже не «четвёрку», а злосчастную «тройку» за поведение. Такая оценка в школе была сопоставима, разве что только с «волчьим билетом», свидетельствующим о неблагонадёжности и нелояльности ученика.
Вопреки этой вопиющей несправедливости педсовета школы, Миша как раз был очень ответственным, заслуживающим доверия, преданным и верным другом. Одному богу известно, сколько времени я просидел с ним за одной партой и сколько дней мы провели на обветшавшем заброшенном чердаке моего дома, где делились самым сокровенным, раскрывая друг другу секреты и тайны, неведомые нашим родителям. А ещё была у нас в церковном саду недалеко от школы раскидистая крона старого каштана, на массивных ветвях которого мы устраивали бесконечные разборки того или иного, казавшегося нам значительным, события. Именно на этом самобытном красавце-каштане мы выкуривали свои первые сигареты из помятой зеленоватой пачки с революционным крейсером «Аврора», именно здесь впервые, не без должного усилия, вскрыли пробку бормотушного вина с красивым названием «портвейн белый таврический». Нас, как магнитом, тянуло друг к другу, мы не могли долгое время быть разделёнными вне школы, и поэтому все вечера проводили вместе, придумывая всё новые сценарии и сюжеты совместного досуга. Нам никогда не было скучно, всегда находилось какое-нибудь, по большей части, авантюрное деяние, целиком и полностью захватывавшее наши, ещё не полностью заблудшие в то время, души.
Неторопливая вереница учебного лицедействия закономерно достигла своей высшей точки, естественным апогеем которой стала грустная мелодия школьного вальса, звучавшего на традиционном выпускном вечере. Там из старой и давно забытой радиолы доносилось «плывут морями грозными, летят путями звёздными любимые твои ученики». Конечно же, Мише совсем не светило стать капитаном дальнего плавания, лётчиком-космонавтом или даже «сто двадцатирублёвым» инженером. Наверное, по этой причине он направил свои стопы в сферу бытовых услуг.
Забавной преамбулой будущей профессии Миши стала моя причёска. Помнится, ещё во время учёбы в старших классах, было модно устраивать вечеринки. Как правило, они были приурочены к дню рождения кого-нибудь из одноклассников. Незаменимой и притягательной фишкой подобных междусобойчиков, после принятия нескольких бокалов вина, были незаменимые танцы под мелодии из грампластинок. В конечном итоге наступал ожидаемый, но не менее волнующий от этого, момент, когда кто-то из присутствующих обязательно восклицал, что темнота – друг молодёжи, выключая при этом свет в комнате. Это служило призывным сигналом юношам поближе привлечь к себе своих партнёрш и, в случае их молчаливого согласия, поцеловать. Разумеется я, как и остальные, тщательно «навострил лыжи» на одну из таких вечеринок. В подготовительный марафон входило использование, совсем недавно приобретённого, бритвенного прибора, утюжка рубашки и модных тогда узких брюк-дудочек и, конечно же, приведение в достойный вид своих волос. Именно в последнее внёс свой неоценимый вклад Миша. Он в издевательской форме раскритиковал мою тогдашнюю причёску, которая заключала в себя зачёсывание, торчащих во все стороны, длинных волос назад и открывала, итак не в меру, широкий лоб. Вместо этого, Миша, чуть ли не силой, подвёл меня к старому трюмо и, как сказочный волшебник, с помощью ножниц и расчёски в течение четверти часа совершил парикмахерское чудо, соорудив мне пробор с левой стороны. Должен сказать, что эту причёску я ношу и по сей день с той лишь разницей, что волосы поменяли свой цвет с чёрного на серо-стальной. Вполне вероятно, что изменение в причёске, которое совершил мой друг, в значительной степени способствовала тому, что в наступившей темноте на вечеринке не я осмелился поцеловать девушку, а она меня. Вот такая преамбула.
Ну а теперь постскриптум. После окончания школы, когда большинство наших одноклассников направило свои стопы в институты и университеты, мой друг, успешно закончив курсы парикмахеров, предстал перед населением города укротителем волос, брадобреем и, если хотите, своего рода, не севильским, а львовским цирюльником Мишей Шварцманом. Местный комбинат бытового обслуживания направил его в небольшую парикмахерскую при бане, которая находилась в самом центре старого города. Как выяснилось позже, место оказалось весьма доходным. Не зря директор комбината, усмехаясь в усы, напутствуя Мишу, добродушно заметил, что там, ушедшему на пенсию, парикмахеру хватало не только на хлеб, а и на масло, которое густым слоем можно было намазать на него. Далеко не шикарный салон, в котором Миша был не только единственным мастером, а и сам себе хозяином, помещался в небольшом предбаннике напротив общемоечного отделения, в котором трудовой народ смывал, накопившуюся за неделю, грязь. В то, уже далёкое, время подавляющее большинство городских домов не были оборудованы ванными комнатами, и поэтому трудящиеся посещали баню намного чаще, чем театры и библиотеки. И так уж было заведено, что перед принятием водных процедур горожане желали привести в порядок тот покров, который украшал верхнюю часть их головы. И тогда Миша, ловко орудуя ножницами, набором расчёсок и машинкой, подстригал и укладывал волосы своих клиентов, приводя их причёски в опрятный и красивый вид, не забывая при этом надушить или, если хотите, освежить их легендарным одеколоном «Тройной» из прозрачного пульверизаторного флакона. При этом он внимательно выслушивал все жизненные проблемы клиента, делился приятными новостями, комментировал политические события, рассказывал анекдоты и другие, пришедшие на ум, нелепицы и несуразицы. Через короткое время Миша стал, если и не лучшим другом, то, по крайней мере, большим приятелем своих банных посетителей. И за это человеческое отношение, которым городская сфера обслуживания отнюдь не баловала своих клиентов, трудовой народ ценил и уважал Мишу и воздавал ему сторицей. Как правило, вместо тридцати или сорока копеек за стрижку благодарные клиенты выдавали своему цирюльнику один рубль, нарочито забывая положенную сдачу. При всём этом, Миша был талантливым мастером парикмахерского дела, успевая за один час обслужить пять клиентов при десятичасовом рабочем дне. Отсюда выходило, что при официальной зарплате восемьдесят рублей его месячный доход составлял не менее семисот рублей. А это уже превышало зарплату профессора или директора крупного завода. И, когда я, по старой дружбе, приходил к Мише на бесплатную стрижку, он неизменно подзывал, уже немолодого, рыжего банщика Изю и просил его тоже бесплатно попарить несчастного инженера, тёмно-синий институтский ромбик принадлежности к которому, я с напускной гордостью носил на отвороте своего поношенного и единственного пиджака. Через некоторое время Миша тоже получил поплавок светло-голубого цвета, который совсем не спешил цеплять на белый халат львовского брадобрея. Кто мог подумать, что он окончит заочное отделение товароведного факультета торгово-экономического института. На мой бестактный вопрос, почему он не работает по специальности, Миша, многозначительно заглянув мне в глаза, устало полюбопытствовал, известно ли мне, что зарплата советского товароведа мало чем отличается от жалования «совкового» инженера. Комментировать эту справедливую реплику мне уже тогда показалась излишней.
Мне трудно ответить на вопрос, почему Миша Шварцман вместе со своими соплеменниками еврейского этноса не уехал в Израиль. Возможно узнал, что на исторической родине более 70 000 адвокатов и более 15 000 зубных врачей и после несложной экстраполяции пришёл к выводу, что работников ножниц и расчёски там достаточно много. Думаю, что он не очень-то и ошибался, сегодня только возле моего дома в стометровом радиусе не меньше шести парикмахерских. Как бы там ни было, Миша Шварцман остался в должности львовского цирюльника до конца своей не очень-то складной и совершенной жизни, которая внезапно оборвалась, не достигнув семидесятилетнего рубежа.
Да будет пухом ему земля!
Глава 5. Олег Фикс
1948 года рождения, русский (по матери), еврей (по отцу), спортивный тренер
С Аликом я тоже учился в одном классе. Наша дружба началась с небольшого кровопролития. Красная мокрота густо стекала не у меня, а из носа того, кого я, после этого случая, назову своим товарищем. Уже вечерело, когда я возвращался с ледяного катка, где впервые опробовал свои, знаковые в то время, коньки – «дутыши», подаренные родителями в день рождения. Удовольствие, полученное от катания, испохабил Коля под кличкой «Чёрный», с которым я столкнулся в подъезде своего дома. Здоровенный долговязый верзила, самый авторитетный хулиган, можно сказать, «пахан» нашего района с, зажатой в губах, папироской «Беломорканал», смотрел на меня своими помутневшими пьяными глазами и требовал деньги, которых у меня не было. В какой-то момент он приподнял меня за грудки и замахнулся для удара, по завершению которого я, вполне вероятно, забыл бы как про коньки, так и про многое другое.
Не знаю, какое по счёту чудо света занесло в мой дом Алика. Именно в это, совсем не чудное, мгновение, он спускался вниз по ступенькам. Увидев меня, зажатым в мускулистых руках Коли Чёрного, Олег, не раздумывая нанёс ему сзади два удара: один в шею, другой в спину. После этого внезапного блица я остался лежать на полу, а маститый хулиган быстро сгруппировался и ринулся на Алика. Не знаю, сколько времени длилась бы эта жестокая кулачная драка, если бы в подъезд не вошёл милиционер, мой сосед дядя Гриша. Понадобилось всего несколько секунд, чтобы Коля Чёрный сообразил, что у него и так много приводов в органы, которые принято называть компетентными, и бросился наутёк. Историческое значение этой, далеко не бескровной, потасовки состояло не столько в том, что Алик посмел вступить в неё с лидером районного хулиганья, не боясь вполне предсказуемых последствий, а в решительном и героическом доказательстве тезиса «защита слабых – дело сильных».
Фамилия моего друга Фикс в переводе с латыни (fixus) означала «твёрдый». Синонимы этого слова – надёжный, устойчивый, решительный, мужественный и стойкий как нельзя лучше подчёркивали характер Алика. В этом он являлся для меня бесспорным мэтром и личным примером непоказной принципиальности и невероятной силы духа. Он не был самонадеянным и приглаженным отличником учёбы, он являлся, прежде всего, самоотверженным борцом не на татами для дзюдо, а воином в обыденной и суетливой жизни.
Главным, почти болезненным и безумным, увлечением Олега была не математика, не физика и не химия. Это был футбол, не настольный, конечно, и не дворовой, а настоящий, профессиональный, травмирующий комбинационный и захватывающий. Несколько лет он занимался в детской спортивной школе (ДСШ), а затем стал играть в юношеском и дублирующем составах футбольной команды «Карпаты», которая некоторое время играла в высшей лиге и даже выиграла кубок СССР. Алик и меня обучал непростым футбольным трюкам приёмам и отбора мяча, технике финтов, подкатов и других игровых приёмов. Благодаря этому, я не плохо выглядел в беспорядочных дворовых матчах. Мне трудно было оценить футбольное мастерство своего друга на международном уровне, но тренером он был первоклассным. Возможно это и послужило убедительным аргументом того, что после окончания школы он стал студентом Львовского института физкультуры, который закончил с отличием.
Отец Алика работал простым мясником на Краковском рынке. Как я сегодня понимаю, эта не очень престижная должность позволяла ему кормить дружную семью, состоящую из трёх мальчиков, которых произвела в этот безумный мир его жена, очень красивая тётя Валя. Алик являл собой центр этого мужского «триумвирата», который окаймляли старший брат Саша и младший Юра. С Александром мы впоследствии вместе учились в политехническом институте. До сих пор не понимаю, как лицо полуеврейской национальности стало первым заместителем секретаря комитета комсомола по идеологической работе учебного заведения, в котором обучались около 30 000 студентов.
Трудно сказать, откуда у тёти Вали брались силы окружать заботой четырёх мужчин, совмещая это с полным днём работы в торговой сети. В этом аспекте запомнилось, как она стала работать на улице Горького в баре, над которым висела притягивающая вывеска «Коктейли». До этого момента львовяне привыкли к слову «бар» прибавлять эпитет «пивной», а к существительному «коктейль» прилагательное «молочный». Расторопная и динамичная матушка Олега значительно расширила лексику горожан, которые, правда не с первой попытки, осознали, что бар – это предприятие общественного «не питания», оборудованное светящейся колоритной стойкой и реализующее алкогольные напитки и коктейли. Последние представляли собой смесь или, образно говоря, мозаику спиртного «месива». В красочном буклете фасонились, незнакомые прежде, наименования: мохито, кровавая Мэри, Маргарита, джин-тоник и другие. Уже через короткое время бар получил название «У тёти Вали» и стал популярным местом досуга горожан, желающих поправить свой жизненный тонус в сторону существенной максимизации. Когда мы с Олегом иногда желали присоединяться к последним, его мама наливала нам в голубой конусовидный фужер белую прозрачную жидкость. Этот коктейль не значился в барном меню и носил нелегальное название «Белый медведь». Рецепт приготовления был феерически прост: в бокал налить 50 мл холодной водки, добавить 100 мл холодного шампанского, перемешать и подать на стол. Метаморфоза перехода от трезвого и осмысленного состояния к хмельному и спонтанно-сумбурному длился всего четверть часа. Как правило, именно это и являлось целью излияния, после которого иногда даже мерещился белый полярный умка, дрейфующий на синеватой льдине.
В большинстве случаев, после этой шампанско-водочной инаугурации, мы с Аликом направляли свои стопы, обутые в модные вьетнамские кеды «три мяча», в сторону домов, где жили наши подруги. Что касается женского пола, то его, наверное, мой друг любил не меньше, чем футбольный мяч. Тогда слово «мачо» ещё не было в повседневном обиходе. Однако, если учесть, что в переводе с испанского оно предполагает агрессивного, брутального и прямолинейного мужчину, обладающего ярко выраженной сексуальной привлекательностью, то его сходство с Аликом ни у кого возражений не вызывало. В свободное от учёбы и футбола время, он не только казался, а и в самом деле был неотразимым соблазнителем и потрясающим красавчиком. Количество девушек, с которыми он, нет, нет, не дружил, а был в отношениях, близких к интимным, исчислялось двухзначными числами, и он подвергал их регулярной ротации гораздо чаще, чем модники меняют перчатки. Я почти не сомневался в правдивости слов Олега, когда он, в знак большого секрета, прикладывал свой палец к моим губам, и рассказывал, как ввёл в искушение нашу молодую учительницу физкультуры. Крайнее замешательство и какой-то стихийный протест у меня вызывали тирады Алика, когда он, как бы выискивая у меня понимание или сочувствие, неистово подчёркивал, что в каждой повстречавшейся красивой девушке он видит только мохнатую и неприкрытую промежность.
Но в какой-то момент вдруг всё изменилось. Мы с Аликом жили на параллельных улицах, причём между фасадом моего дома и тылом здания, где обитал мой друг, проходил обширный травянистый пустырь, на котором мы играли в футбол, догонялки, казака-разбойника, катались на велосипедах, санках и коньках. Когда мы учились уже в старших классах, его решили застроить двумя пятиэтажными домами, что в то время казались нам манхэттенскими небоскрёбами. Здания оказались, действительно, элитными: квартиры там получили ответственные партийные и городские чиновники, а также высокопоставленные офицеры штаба округа. Надо же было тому случиться, что Олегу пришлась по душе, именно по душе, а не по другим органам, голубоглазая длинноногая блондинка Алла. Изящная и эффектная дочка главного редактора областной газеты училась в элитной английской школе и готовилась по стопам отца поступать на факультет журналистики Львовского университета. По, описанным выше, причинам у Олега не было даже малейших предпосылок не понравиться Алле. Однако белокурая барышня явно относилась к категории тех неприступных, с первого раза, девушек, про которых в народе говорили «я не такая, я жду трамвая». Вполне вероятно, это расхожее выражение корнями исходило из того, что когда-то какая-то молодая женщина стояла на дорожной обочине в ожидании городской конки, а её приняли за работницу древнейшей профессии. Но к Аллочке это не имело никакого отношения: во-первых, несмотря на то, что трамвай № 6 проходил прямо под окнами её дома, остановки там не было, а во-вторых, расстояние между круглой отличницей одной из самых престижных школ города до уличной путаны измерялась в этом случае не иначе, как астрономическими парсеками, которыми определялись межгалактические удалённости. Тем не менее, близость Алика и Аллы возрастала помимо их воли, опираясь исключительно на утончённую чувственность, если и не с космической скоростью, то уж точно с неосмотрительной поспешностью. Если для Олега поцеловать девушку через месяц, как это было в случае с Аллой, называлось бесславным провалом, то для неё свершение этой невероятности было сопоставимо с быстротой молнии.
Как ни странно, Алик совсем не огорчался и даже радовался неторопливости развития его отношений с Аллой, признавшись мне, что кажется познал чувство настоящей любви. В отличие от него, будущей сотруднице средств массовой информации (СМИ), это вовсе не чудилось: она просто была, очертя голову, увлечена и влюблена безрассудно и сумасбродно. При всём своём эмоциональном упоении Аллочкой, Олег не забывал о моём мальчишеском уединении. Он надоумил свою новую возлюбленную не просто познакомить, а свести меня со своей соседкой, дочкой генерала, миловидной черноволосой девушкой Танечкой Поляковой, которая училась со мной в одной школе, но в параллельном классе. Нет особой нужды описывать здесь наши межличностные контакты, достаточно сказать о некотором случае, который обсуждался даже на педагогическом совете школы. Так сложилось, что одними и теми же картографическими атласами пользовались все десятые классы нашей школы. Их попеременно, в соответствии с расписанием, доставляли на уроки географии. Какой-то школьный инкогнито, «мистер икс», удосужился написать на титульной странице атласов «Сеня Х. + Таня П. = Любовь. Как бы это цинично и вульгарно не звучало, наверное, всем школьным тинэйджерам совсем не трудно было догадаться, что заглавные буквы, стоящие после имён, обозначали не только мою и Танину фамилии.
Чуть выше я писал, что после коктейльного «Белого медведя», мы с Аликом направлялись к дому, где жили наши подруги. Всё было не так просто: мы с моим другом не были приглашаемыми, точнее говоря, допускаемыми, в квартиры наших подружек. Причиной, вероятно, была несоответствие или разница в статусе наших и их родителей. Поэтому, если свидания не были заранее запланированы, то происходило следующая своеобразная инверсия. До сих пор иногда по ночам снится лунный отсвет восходящей луны, лёгкий морозец, бесшумно ниспадающие снежинки на воротники зимних пальто двух парней. Одного звали Олег, другого Семён. Они по очереди насвистывали потрясающие мелодии 60-х годов, которые пели Эдита Пьеха «На тебе сошёлся клином белый свет» и Иосиф Кобзон «А у нас во дворе есть девчонка одна». Первая предназначалась Аллочке, а вторая Татьяне. Как правило, после этого сигнального посвистывания наши девочки выбегали, если дело было зимой, из отопленных квартир на морозный воздух, где потом наши губы синели отнюдь не от зимнего холода, а от опьяняющих и неистовых поцелуев.
Правильно говорят: это было недавно, это было давно. Да и впрямь, немало воды утекло с тех незабвенных пор в Средиземном море, голубая панорама которого открывается с балкона моей израильской квартиры. Как-то так сложилось, что наши с Аликом последующие реалии пролегли по разным житейским рельсам. Виной тому, наверное, обыкновенная текучка разных незавершённых дел, бытовой уклад изнурительной рутины да и просто обитание в разных профессиональных сферах. Наверное, поэтому для меня было не просто приятной, а ошеломляющей неожиданностью, когда всего три года назад в социальной сети «Одноклассники» неожиданно проявился Алик. По правде говоря, обнаружился не мой друг Олег Фикс, а незнакомая женщина с именем Валентина, оказавшейся его женой. В своём сообщении она спрашивала, являлся ли я школьным товарищем Алика, который сейчас находится в Израиле. Я тут же, вместе с утвердительным ответом, выслал номер своего смартфона. Не успел я оторвать взгляд от экрана компьютера, как раздался телефонный звонок. Это был Алик Фикс. Говорили мы с ним без перерыва не менее двух часов, пока мой мобильник не разрядился от нашего эмоционального перегрева. Оказалось, что Алик уже два десятка лет проживает в Израиле вместе с женой и сыном в городе Кармиэль на севере страны. Там же нашёл пристанище бывший комсомольский лидер института, где я учился, его брат Саша. Олег некоторое время работал тренером местной футбольной команды, а потом, закончив непростые курсы, стал, известным в городе, массажистом.
К моему искреннему и горькому сожалению мы так и не встретились. Свиданию препятствовала даже не столько, бушующая в стране, пандемия короновируса, сколько крайне скверное самочувствие Алика. Мне трудно было представить, что мой, атлетического телосложения, всегда просто пылающий добрым здравием и жизнерадостной бодростью, друг перенёс несколько тяжёлых операций, и в настоящее время боролся с онкологией.
Прошёл всего год, как я получил «вацаповское» сообщение от жены Алика, что мой друг закончил своё земное существование, отойдя в лучший мир. В этом ракурсе в памяти всплывает есенинская философская лирика «не жалею, не зову и плачу, всё пройдёт, как с белых яблонь дым». Ничего не пройдёт, я и жалею, и зову, и плачу по безвременно ушедшему другу Олегу.
Да будет пухом ему земля!
Глава 6. Александр Ярмоленко
1952 года рождения, украинец, доктор технических наук, профессор, заведующий кафедрой
В конце 70-х годов прошлого столетия, в разгар работы над кандидатской диссертацией, я на несколько дней выехал из Львова в дружественную Белоруссию на конференцию с докладом по теме одного из своих исследований. Она проходила в малоизвестном, для научных сотрудников, месте под названием Горки (небольшой городок в Горецком районе Могилёвской области). Именно там размещалась Белорусская сельскохозяйственная академия, кафедра геодезии и землеустройства которой проводила научную конференцию по профилю моих разработок. Двумя поездами с пересадкой добрался до Орши, знакового места партизанского движения Белоруссии. Оттуда ещё полтора часа на трясущемся автобусе, и я у цели, одной из старейших академий страны. Поселили меня в неказистой комнатёнке студенческого общежития, без комфорта, но зато без соседей. Поскольку особые достопримечательности в городке обнаружены не были, то после девяти вечера я спокойно отправился за ночными сновидениями.
Но не тут-то было. Буквально через полчаса раздался сначала осторожно приглушённый, а потом неистово оглушительный стук в дверь. Казалось, что по ней били не только руками и ногами, а и каким-то, совсем не игрушечным, молотком. При этом незнакомый мужской бас грозно выкрикивал:
– Немедленно видкрывай, а то сейчас выбью эту чёртову дверь.
При трепетном всплеске страха, охватившего меня, я всё-таки не мог не заметить, что слово «открой» было сказано на украинском языке. Не знаю, отворил бы ли я эти злополучные «прикомнатные врата», если бы вдруг не услышал мелодичный женский голос:
– Извините, что так поздно, это вас беспокоят с кафедры геодезии.
Напрочь позабыв, что нахожусь в неглиже, без галстука, в одних чёрных семейных трусах, я отворил дверь. В тот же момент я оказался в крепких объятиях, нехило сложенного, широкоплечего мужчины, который, едва ли не придушив меня в них, воскликнул:
– Привет, Сенька! Здравствуй дорогой. Как ты здесь оказался. Сколько лет, сколько зим?
Зим оказалось столько, сколько и лет. Ровно пять их прошло, как я не видел своего сокурсника Сашу Ярмоленко, который тут же выставил на стол бутылку водки «Столичная» с буханкой чёрного хлеба и здоровенным шматом добротного белорусского сала. Захлёбываясь от потока матерно-приветливых слов, он тут же познакомил меня с улыбчивой блондинкой, которая оказалось его женой. При этом Саша сообщил, что только сегодня ознакомился со списком докладчиков конференции, обнаружив среди них мою фамилию.
Мы с Сашей учились на одном и том же курсе, но на разных специальностях: я на астрономогеодезии, а он на инженерной геодезии. Несмотря на это, на протяжении всех лет учёбы нас связывали скорее просто приятельские, чем настоящие дружественные отношения. Нет, мы с ним не съели пуд соли, у нас не было каких-либо устойчивых личных связей, да и водку, которую при встрече в Горках он поставил на стол, не помню, чтобы пили вместе в студенческую бытность. Тем не менее, между нами всегда присутствовали вполне зримые чувства взаимного уважения и симпатии друг к другу, общие интересы и даже необъяснимые ощущения обоюдного понимания и доверия. Как ни странно, всё это в гораздо большей степени проявилось после этой нашей вышеописанной встречи в Белоруссии.
Однако обо всём по порядку. Так сложилось, что Саша Ярмоленко после защиты диплома, который у него был красного цвета (документ об окончании высшего учебного заведения с отличием), получил распределение на работу в Белорусскую сельскохозяйственную академии в должности ассистента кафедры геодезии. Заведующим этой кафедрой был в то время доктор технических наук, профессор Алексей Андреевич Соломонов, который чуть позже станет руководителем кандидатской диссертации Саши. Другими словами, уже в 1973 году, сразу после окончания института, он, параллельно с преподаванием, стал аспирантом, занимаясь научными исследованиями. Я же вступил на научно-преподавательскую стезю на шесть лет позже своего однокашника, проработав до этого инженером на производстве. Заведующий кафедрой, на которой я начал преподавать во Львове в 1978 году, поручил мне встретить на вокзале профессора из Белоруссии, который должен был прочитать цикл обзорных лекций для студентов института, в котором я работал. Фишка состояла в том, что им оказался тот же самый профессор Соломонов. А ещё карта легла так, что Алексей Андреевич пригласил меня в свою аспирантуру, которую я позже успешно закончил. С тех пор мы с Сашей оказались диссертантами одного и того же руководителя с той лишь разницей, что он уже заканчивал свою работу на соискание учёной степени, а я только начинал. При этом наш профессор уже работал в Белорусском технологическом институте в Минске, где собственно и проходила моё аспирантское творчество. Разница в его начале, равно, как и момент защиты диссертации, составлял у меня с Сашей пять лет. Однако именно с момента моего поступления в аспирантуру наше взаимодействие с Сашей было более более мощным, более насыщенным, более, можно сказать, монолитным, чем в годы совместной учёбы в институте. Если там мы, в основном, сотрудничали в рамках СНО (студенческое научное общество), то в Белоруссии мы тесно взаимодействовали в области науки, которую уже можно было назвать настоящей. Темы наших диссертационных работ относились к одной и той же сфере – математической обработке инженерных геодезических сетей, и поэтому нам было, что обсуждать, что обмозговывать, в чём разбираться и о чём дискутировать. При этом, во всём отмеченным «первой скрипкой» был Саша. Именно он являлся запевалой в нашем дуэте не только потому, что уже накопил достаточный опыт в работе с научной литературой, в написании статей и выступлениях на научных семинарах и конференциях. Просто у него был совсем нестандартный и, наверное, уникальный склад аналитического ума, который зачастую позволял ему наталкивать меня на оригинальные решения в моих научных исследованиях.
Что говорить, с одной стороны, Саша Ярмоленко был простым бесхитростным и искренним, верующим в добрые идеалы, человеком. В то же время где-то внутри него не теплились, а просто горели творческие инициативы, которых наверное хватило бы на целую научную лабораторию. Биография Саши Ярмоленко сродни жизнеописанию Михаила Ломоносова. Оба были крестьянского происхождения с той лишь разницей, что Михаил Васильевич родился в деревне Мишанинское Архангелогородской губернии в 1711 году и в 1745 был назначен профессором химии, а Александр Степанович – в небольшом селе Залетичевка Летичевского района Хмельницкой области в 1952 году, а звания профессора удостоился в 1998 году. Такая вот любопытная аналогия. Да и в самом деле, Саша родился в глухой тупиковой украинской деревеньке, скорее определяемой как хутор, в котором были частые перебои с электричеством, и школьникам приходилось делать уроки при тусклых отблесках керосиновой лампы. Именно там заканчивался просёлок, соединяющий её с другими деревнями и районным центром. Зная это, в голове просто не помещалось, как при таких условиях простой сельский парубок превратился в студента, ленинского стипендиата, фотография которого висела среди десяти лучших их тридцати тысяч студентов политехнического института. Просто диву даёшься, как родители Саши, простые оратаи, сумели воспитать в нём стремление к знаниям и любовь не только к физическому, а и к творческому труду. Именно они воспитали в нём незаурядную личность, которая всегда вдохновенно вносила «разумное, доброе и вечное» своим студентам и самозабвенно и бескорыстно оказывала помощь тем, кто в ней нуждался.
В 1981 году на Учёном Совете Ленинградского горного института имени Плеханова Саша Ярмоленко успешно защитил диссертацию на соискание учёной степени кандидата технических наук. В этом же году он становится старшим преподавателем кафедры геодезии БСХА (Белорусская сельскохозяйственная геодезия), а в 1987 году избирается доцентом. Через семь лет Саше присуждается учёная степень доктора технических наук. С этого момента он становится заведующим кафедры геодезии и фотограмметрии БСХА. Через четыре года Саша уже в звании профессора возглавил кафедру управления земельными ресурсами в Новгородском государственном университете имени Ярослава Мудрого.
Кандидат, доктор наук, доцент, профессор – все эти учёные степени и звания для Саши Ярмоленко были не столько целью достижения почётных и высокопочитаемых регалий и не столько неукротимым стремлением к получению презентабельных должностных окладов, сколько легитимным средством научного самоутверждения и узаконенным правом передавать свои фундаментальные знания грядущим поколениям студентов. В этом, собственно, и был весь смысл жизни талантливого учёного, мудрого наставника будущих бакалавров, магистров и докторов и моего близкого товарища и коллеги.
Так случилось, что на шестьдесят девятом году жизни Саша Ярмоленко скоропостижно скончался и внезапно покинул Землю, устройству которой посвящены сотни его научных статей и монографий.
Да будет пухом ему земля!
Глава 7. Владимир Скрыль
1947 года рождения, русский (по отцу) и татарин (по матери), кандидат технических наук, доцент
В один их дней семестровых студенческих будней в аудиторию, где профессор Буткевич читал нам лекции по космической геодезии, вместо него стремительным метеором ворвался чернявый молодой человек. Взъерошенные длинные волосы и неестественный пурпур на лице говорили об его чрезмерном волнении. Всё стало объяснимо, когда он срывающимся голосом объяснил, что заменяет заболевшего профессора и прочтёт нам лекцию, тему которой «Дифференциальные уравнения возмущённого движения спутника в оскулирующих элементах геоцентрической орбиты» я помню и сегодня. В памяти зафиксировалась не столько сложная и запутанная теория орбитального движения искусственных спутников Земли, не столько невероятное обилие хитроумных формул, сколько бледное встревоженное и обеспокоенное лицо ассистента кафедры астрономии и космической геодезии Владимира Анатольевича Скрыля. Он окончил факультет, на котором я учился, на два года раньше меня, и был допущен к проведению практических занятий по курсу геодезической астрономии. Как выяснилось позже, лекций Володя никогда не читал. Просто совсем неожиданно, всего за один день до урочного часа, профессор поручил заменить его. Следует отметить, что будущий доцент старался, наверное, на самом крутом пике своих, в общем-то, ограниченных тогда, возможностей. Полагаю, что самым счастливым моментом его лекторского дебюта был долгожданный звонок, возвестивший об окончании занятия. Собственно, именно этот звук нахально прервал моё первое знакомство с Володей.
Оно продолжилось на кафедре математической обработке геодезических измерений. Под руководством её заведующего, профессора Мещерякова, Володя начал писать свою диссертацию, а я приступил к работе над дипломным проектом. Нельзя сказать, что мы крепко подружились, но каким-то образом сблизились в соответствии, как мне кажется, с законом единства и борьбы противоположностей. Единством, вероятно, явилась кафедра, к которой мы были привязаны своими научными работами и её руководитель, профессор, бескорыстный, чуткий и отзывчивый человек с огромным творческим и академическим потенциалом. Разительной и кардинальной противоположностью являлось полное несовпадение наших характеров. В отличие от меня, Володя обладал страстным и вспыльчивым темпераментом, необузданным, в некотором роде, бесшабашным нравом. Иногда он совершал чудодейственные выкрутасы, несовместимые пониманию с точки зрения формальной логики.
В качестве ненавязчивого примера приведу его отношения с уважаемыми профессорами из Москвы. Ещё будучи аспирантом, непонятно какими неисповедимыми путями, он завёл с ними доверительные связи. Здесь следует объяснить, что в то время во Львове в политехническом институте функционировал специализированный совет по приёму и защите диссертаций на соискание учёных степеней кандидатов и докторов технических наук по геодезическим дисциплинам. Непростая процедура его проведения включала также оппонирование рассматриваемых диссертаций. Их соискатели старались в качестве оппонентов заполучить наиболее авторитетных учёных в своей области. Понятно, что наиболее серьёзные, весомые и компетентные из них работали в столице. Как правило, московские профессора особо не возражали участвовать в непредвзятой экспертизе, представленных на их суд диссертационных работ. Во-первых, этот процесс вписывался в перечень их должностных обязанностей, а диссертационных учёных советов по геодезической специальности в стране было всего три: в Москве, в Новосибирске и во Львове. Во-вторых, столичная элита востоку предпочитала запад. Это в том смысле, что Львов, будучи в прошлом австро-венгерско-польским, по праву носил статус западноевропейского города, в котором было, что посмотреть и где развлечься в вечернее время. Во-вторых, во Львове умели принимать столичных гостей. Устраивали чарующие экскурсии по средневековому городу, исторический центр которого напоминал огромный архитектурный музей. Гостей возили в заповедные уголки лесистых Карпат, устраивали на несколько дней в, практически недоступные тогда широкой публике, санатории Трускавца и Моршина. В общем, четверть часа выступления оборачивалось для московского профессора совсем неплохим релаксом, включая, разумеется, ещё и присутствие на банкете в достойном ресторане в честь новорождённого кандидата или доктора наук. Всё вышеописанное является затянувшейся преамбулой к чудесам, которые вытворял Володя Скрыль. Вот одно из них. Оно тесно соприкасается с расхожим, но не очень приличным выражением: «мужчина слабый на передок». Речь идёт о представителях совсем неслабого пола, у которых в наличие имеется постоянная сексуальная озабоченность. Это явление не обошло стороной некоторых представителей академического мира. Схема была экстремально проста. Избранница Володи, симпатично-привлекательная женщина, приглашалась на банкет в честь диссертанта, который заканчивался для неё запланированной ночёвкой в гостиничном номере, который был снят для приезжего профессора. Вряд ли стоит забывать, что всё обозначенное происходило в эпоху развитого социализма, когда не было никакой проституции, не было массажных кабинетов и девушек по вызову. До сего дня для меня остаётся неразглашённой и постыдной тайной, откуда Владимиру удавалось приводить этих молодых женщин. На мой вопрос об этом, он как-то несуразно улыбался и говорил, что это его бывшие одноклассницы. Я даже в кошмарном сне не мог себе представить, как можно подойти к хорошо знакомой женщине и сказать:
– Знаешь, дорогая, у меня к тебе деликатная просьба «перепихнуться» сегодня с профессором. Очень прошу, я твой должник.
Несуразно, абсурдно и даже безобразно, тем не менее я сам видел женщин, которых Володя приводил на банкеты моих друзей и которые покидали его вместе с именитыми московскими гостями.
Конечно, мы с ним были совершенно разными, диаметрально противоположными по характеру и взглядам людьми. Но, несмотря на это, внутри нас находились точки ментального соприкосновения. Одной из таких скрепок были конструктивные обсуждение житейских, далёких от науки, реально приземлённых коллизий. Особым коньком у Володи было полное неприятие генеральным линиям, начертанным коммунистической партией. Трудно даже предположить, чем ему так досадила серпасто-молоткастая власть, которая предоставила ему возможность получить высшее образование, защитить кандидатскую диссертацию и занять, более чем пристойную, хорошо оплачиваемую, должность, доцента. Даже на банкете в честь успешной защиты, на котором соискатели, как правило, благодарят ректорат, деканат, учёный совет и даже партийный комитет за возможность приблизиться к профессорско-преподавательскому составу института, состоявшийся кандидат технических наук ограничился только поклоном своему научному руководителю. В этом аспекте, как до, так и после моего получения диплома кандидата наук, зная мою этическую принадлежность к иудейскому народу, он постоянно не то, чтобы твердил, а просто вдалбливал:
– Семён, бросай ты к чёртовой матери свою страну Советов, бросай этот нерушимый Советский Союз и сматывайся на свою историческую родину. Будь у меня в пятой графе паспорта такая национальность, как у тебя, я бы давно был бы на Святой земле в Иерусалиме, на Брайтон Бич в Нью Йорке или в австралийском Сиднее. Даже, наверное, в каком-нибудь Мозамбике лучше, чем в нашем СССР.
Здесь следует отметить, что никто и никогда, кроме Володи, не завидовал записи в «пятом пункте» моей «краснокожей паспортины». Несмотря на проблематику моего иудейского происхождения, я никогда не чувствовал себя преследуемым или отверженным изгоем в стране победившего социализма, в которой мне суждено было родиться. Тем не менее, по целому ряду причин, тематика которых выходит за пределы данной книги, в 1990 году я, вместе с миллионом представителей еврейского этноса СССР, очутился в Израиле. Володя Скрыль никоим образом не относился к семитскому социуму, однако неисповедимыми путями в 1998 году, аккурат в день моего 50-летнего юбилея, появился на Святой Земле. Вскоре выяснилась, что колея, которая привела его в Израиль, оказалась очень даже постижимой. И это при том, что я встречал Володю в Тель Авиве в международном аэропорту имени Бен Гуриона не как туриста, не как человека, прилетевшего по гостевой визе, а как нового репатрианта, который в считанные дни станет доподлинным гражданином Израиля, который может участвовать в выборах парламент и даже самому быть избранным в него. На самом деле «ларчик открывался просто»: вторая жена Владимира, с которой он прибыл на Святую землю, была еврейкой. По непроверенным подозрениям не исключалась версия, что отмеченное обстоятельство являлось одной из причин выбора своей суженой.
По правде говоря, приезд Володи в Израиль был не такой уж ошеломляющей сенсацией. Ещё за год до своего появления, он написал мне письмо, в котором сообщил, что в Израиле существует, полностью финансируемая государством, программа «Наале», в соответствии с которой школьники, имеющие право на репатриацию (в том числе из стран СНГ), могут завершить своё среднее образование в Израиле. К тому времени уже было известно, что более 10 000 подростков, приехавших в Израиль без родителей, успешно завершили среднее образование. К ним, собственно говоря, и присоединилась Володина дочка Тамара, которая приехала в еврейское государство без мамы и папы. До Володиного приезда я с женой периодически навещали её в интернате, приглашали на ночёвки к нам домой, в общем, находились в постоянном контакте. Во время наших визитов в эту «еврейскую семинарию» (совсем не случайно употребил это словосочетание), я обратил внимание, что в ней большинство преподавателей облачены в одежду, характерную для приверженцев ортодоксального иудаизма. Стало понятно, что в обучении школьников превалируют дисциплины, связанные с религиозным образованием. Я посчитал своим долгом предупредить Володю, что совсем не исключена возможность, что его дочку могут обратить в лоно богопочитания, т.е. признания своей полной зависимости от Творца. Другими словами, я обозначил, что не исключена ситуация отхода его дочери от светского образа жизни. Дальнейшие события показали, что я был намного ближе к истине, чем невзначай предположил. Разумеется, я написал Володе, что его дочке грозит процедура, которая на иврите называется словом «тшува», трактуемая в вольном переводе как возврат или поворот к Творцу. Другими словами это означало приближение еврея, не соблюдавшего 613 заповедей Торы, к религиозному образу жизни. В ответ я получил от своего приятеля письменное словоизвержение, которое компактно укладывалось в цитату из незабвенного фильма «Кавказская пленница». Володя назвал свою дочку «комсомолкой, спортсменкой и просто красавицей», что, действительно, имело место быть. Однако, когда через год он с женой репатриировался в Израиль, то не узнали свою дочку, которая была одета в соответствии с религиозным дресс-кодом. Её неяркая одежда с длинными рукавами, несмотря на июльский зной, полностью закрывала всё тело, включая ключицы, плечи и спину. Длинная юбка была на 15 сантиметров ниже колена. В общем жизнерадостная спортсменка из Львова перманентно превратилась в грустную, соблюдающую десять заповедей иудаизма, ортодоксальную девушку из Иерусалима.
Вряд ли стоит объяснять, что для светского богонебоязненного Володи это был неожиданный удар по чувствительным нервам солнечного сплетения. Но он не ведал, что его ожидает ещё одна увесистая затрещина. Несмотря на то, что в письмах и в телефонных разговорах, я неоднократно предупреждал его, что быстро найти достойную работу в Израиле для нового репатрианта – отнюдь непростая задача, он понадеялся на, непереводимое на другие языки, русское слово «авось». В моём понимании оно означало не что иное, как призрачную надежду на удачу, вероятность осуществления которой бесконечно мала. Так оно и получилось. В тайниках души я лелеял надежду, что устрою Володю в институт, в котором работал. Но ко времени его приезда свободных вакансий там не оказалось. Тем не менее, в один прекрасный день Володя увидел в русскоязычной газете объявление. Оно гласило, что новых репатриантов с учёными степенями, заинтересованных в работе по специальности, просят написать обстоятельное резюме с подробным изложением своего научного портфолио. Это был божий сюрприз, который презентовал не просто найти достойную работу, а потенциальную возможность заниматься наукой по своей специальности. Невероятным нонсенсом всего этого были два условия, которые прилагались к вышеуказанному газетному объявлению. Кандидату необходимо было предоставить пятистраничное описание своих научных исследований и предоставить подтверждение их актуальности профильной организацией. К тому же, газета, в которой Володя нашёл это объявление, была месячной давности, и срок подачи требуемых документов истекал через два дня. Что сказать? Просто моими усилиями невероятное стало вероятным. Я, не являясь большим специалистом в ивритской словесности, перевёл на этот семитский язык чуть ли не половину автореферата кандидатской диссертации Владимира Скрыля. Более того, уговорил, Главного учёного, заместителя генерального директора института по научной работе, в котором к тому времени уже трудился, дать ему рекомендацию. Тот согласился, однако совершенно обосновано захотел встретиться с Володей, чтобы лично убедиться в его научной состоятельности. Перед встречей мой приятель заверил меня, что у него нет проблем с английским языком, и мне не надо быть переводчиком с русского на иврит. Если бы это было так! На поверку оказалось, что на словах sorry, thanks, pleas английская лексика Володи исчерпывалась. А когда его попросили рассказать о новизне и актуальности исследований, изложенных в его диссертации, он начал нести такую галиматью, что мне пришлось переводить с русского на иврит то, что я помнил из его автореферата. Главному учёному института вполне заслуженно когда-то присвоили докторскую степень, к тому же он немного понимал по-русски. Он сообразил, что я выдаю свою интерпретацию того, что должен был сказать мой друг. В общем как учёный Володя в Израиле не состоялся, а я так и не понял: то ли он не был автором своей диссертации, то ли на него снизошло какое-то нелепое умопомрачение. Наверное, для Володи устраивать профессорам интимное времяпровождение являлось более наукоёмким, чем пройти израильскую аттестацию.
В то же время срок получения государственных денежных пособий и выплат подходил к концу. Семью надо было кормить, арендную плату за квартиру приходилось вносить, да и алкоголь, которым Володя начал хронически злоупотреблять, не продавался бесплатно. С большим трудом мне удалось устроить его в геодезическую компанию, которую возглавлял мой хороший знакомый, который ещё в Новосибирске работал главным специалистом крупного проектно-изыскательского института. Для Володи это было катастрофическим провалом в его профессиональной деятельности. Заниматься ежедневной практической работой оказалось намного труднее, чем прочитать студентам, заученную на память, лекцию в институте, принять у них экзамены, написать одну статью в год и съездить прогуляться на какой-нибудь квазинаучный симпозиум. Объективная реальность раскрылась совсем другими красками, когда то, чему Владимир учил студентов в теории, обратилось в критерий истины, который носит название практика. В сущности это означало, что он, как-то не очень адекватно, поменял лекторскую кафедру на то, что в практической геодезии называется словом «C теодолитом и нивелиром в руках Володя выполнял геодезические измерения на строительных площадках, где воздвигались различные жилые здания и инженерные сооружения. Производил он также на незастроенной местности кадастровые промеры для определения границ землепользования. Следует особо отметить, что все эти геодезические изыскания велись при испепеляющем зное, летом температура часто превышала сорок градусов. Это был не, почти курортный по сравнению с Израилем, климат Прикарпатья, где Володя вырос. Да и инженерные изыскания на, не таком уж и свежем, воздухе вкрутую отличались от комфортных условий кабинетного учёного. К тому же и зарплата была далека от той, что получал профессор в университете. Володя уже не вспоминал о том, что до репатриации говорил, что заграничная жизнь более привлекательная и более совершенная, чем была у него на Украине. Видимо коренная трансформация её ранее неторопливого, не причиняющего беспокойства, уклада перегрузила, и до этого возбудимую, нервную систему Владимира. Всегда неравнодушный к алкоголю, но соблюдающий меру в его потреблении, он значительно расширил границы выпиваемого спиртного. Следствием всего этого стали неизбежные семейные ссоры и шумные разборки с женой. Мне трудно было поверить, что в один из дней ей даже пришлось вызвать полицию, и мой друг провёл несколько дней в «еврейской Бутырке».поле». Рабочий день Владимира начинался в шесть утра, и проходил он в израильской пустыне Негев, на солончаках Мёртвого моря, аравийской пустоши вдоль иорданской границы или на отрогах горного массива Хермон.
Как-то так получилось, что, в тайне от меня, он уволился с работы и поменял место жительства. При этом круг нашего общения с Володей внезапно прервался. Только через несколько лет я узнал, что он развёлся с женой и вернулся в Украину. Чуть позже до меня дошли слухи, что там он поселился в городе Ивано-Франковске, стал преподавать в институте нефти и газа, и был даже избран по конкурсу на должность заведующего кафедрой геодезии и землеустройства. Похоже, что родные пенаты как-то излечили Володю и вывели его из угнетённого состояния чужеземной прострации. Наверное, недаром в народе говорят, «где родился, там и пригодился». По прошествии ещё некоторого времени поступила печальная, просто обескураживающая, информация, что Владимир Анатольевич Скрыль, не дожив до семидесяти лет, скоропостижно скончался.
Да будет пухом ему земля!
Глава 8. Семён Турок
1951 года рождения, русский по матери и еврей по отцу, инженер-геодезист
Итак, Семён. Во-первых, он мой тёзка, во-вторых, он турок. Это не национальность, а его фамилия. Несмотря на то, что по утверждению Google, она имеет тюркское происхождение, Сеня, ни прямого, ни косвенного отношения к Османской империи не имел. Половина его этноса происходила из иудейского сословия. Отец, в соответствии с подлинной метрикой (свидетельство о рождении), именовался истинно еврейским именем отчеством – Файвел Аронович. Во время войны в партизанском отряде сослуживцы называли его рифмованным прозванием Павел. Так мой друг и оказался с вполне колоритным русскими инициалами – Семён Павлович. Правда его мама, Тамара Дмитриевна, черноволосая статная казачка с берегов тихого Дона, являла собой жгучую смесь славянских и восточных кровей. Таким образом, Сеня оказался причудливым гибридом, который вобрал в себя наилучшие особенности народа Торы, избранного Всевышним, и вольготную уникальность русского этноса, именуемого казачеством.
По нумерологии представители фамилии Турок (им соответствует число 6) – это жизнерадостные люди, способные достичь успеха в различных сферах, это оптимисты, проигрывающие различные жизненные перипетии с улыбкой на лице. Такие люди прогуливали пары в университете, нередко потребляли алкоголь, забывая о чувстве меры и завоёвывали сердца лучших красавиц в классе, в студенческой группе или в производственном коллективе. У них все получалось само собой, при этом они обладали невероятной способностью претворять обыденное и повседневное в экстремально неповторимое. Их удачливость способствовала популярности, им открыто завидовали, ими восхищались. Эти люди с лёгкостью поддерживали светские беседы, одаривали прекрасных дам комплиментами, умело флиртовали с противоположным полом и обладали врождённым талантом быть верными и хорошими друзьями. Я ни при каких обстоятельствах не верил в мистические связи между числами и характером человека, и никогда не полагался на предсказания нумерологов. Что же касалось незаурядной личности Семёна Павловича Турка, то здесь всё совпадало почти с стопроцентной вероятностью.
Говорить о нём можно было не только во-первых или во-вторых (что было сказано выше), а и в третьих, и в четвёртых, и в пятых, и даже в двадцатых. Наши непрерывные дружеские отношения продолжались не так уж и много времени: в основном они приходились на самое прекрасное время земного бытия – в незабываемые студенческие годы. И я несказанно счастлив, что они прошли у меня рядом с Семёном в период вузовской десятисеместровой эйфории. В это торжество юности, здоровья, осознания того, что все дороги открыты для покорения невозможного, рядом со мной был человек, который своим присутствием окрасил студенческие годы яркими красками интересных и незабываемых впечатлений. Дружба с Сеней началась во время геодезической практики, которую мы проходили по окончанию каждого курса обучения. Надо сказать, что его усилиями этот процесс являл не только закрепление теоретических знаний, добытых после двухсеместрового обучения, а и непрерывный поток, порой радостных, порой интересных, порой любопытных, но всегда незаурядных и незабываемых событий и приключений.
Несколько примеров. В популярной песне, которую мы пели под три простых аккорда, видавшей виды, шестиструнки, были слова «живут студенты весело от сессии до сессии». Однако жизнь продолжалась и после экзаменов. Хотелось более менее достойно питаться во время практики, надлежало также, что греха таить, ухаживать за симпатичными сокурсницами. Это требовало, хоть и скромных, но соответствующих финансовых затрат. Ну а какие у студента могли быть финансы, а если даже и были, то они, почти всегда, «пели романсы». Львиная их доля уходила на коллективное потребление недорогих спиртных напитков. Мы, разумеется, не были алкоголиками. Просто в вольной и очень тёплой атмосфере, которая в большей своей части создавалась усилиями Семёна, витал необъяснимый дух, хорошо осязаемой, свободы, вселенской вседозволенности, прозрачной чистоты душевных порывов и залихватского, зачастую бескомпромиссного, юношеского куража. Здесь, как раз, следует отметить, что Сеня Турок взвалил на себя также и нелёгкое бремя стоимостного покрытия всего вышеотмеченного.
Буквально в нескольких километрах от палаток, где мы проживали во время геодезической практики в Бережанах (Тернопольская область), располагался небольшой заводик, выпускающий безалкогольные напитки: ситро, лимонад и другие. Сене удалось войти в контакт с его директором по имени Вахтанг. Парадоксально, как черноволосому бородатому грузину удалось абсорбироваться в самом центре бывшей Галиции. Поразительно также, что Семёну без труда удалось договориться с ним об устройстве нескольких человек на, так называемую, подработку. В качестве пробного, испытательного теста мне и моему тёзке было предложено пройти в заводской цех и перегрузить из огромной бочки густое фруктовое варево в несколько, серебристого цвета, цистерн. Мы с моим другом одновременно испытали чувство собственной неполноценности, когда, поднявшись на самый верх цехового пролёта, увидели, необъятных размеров, бочку. Мы не успели пробыть в цеху и нескольких минут, как обильный пот застелил наши глаза и моментально, с головы до ног, обволок наши тела. Температура была не менее пятидесяти градусов по знаменитому Цельсию, дышать было просто нечем. Тем не менее, мы с Сеней приблизились, точнее подползли к этой, неправдоподобно гигантской, бочке, крепко ухватили её с двух сторон и попытались приподнять. Несмотря на наши сверхчеловеческие потуги, злополучная тара не сдвинулась с места. Кончилось тем, что к нам подошла бригадир варочного цеха, дородная женщина в, неплотно прилегающей бледно-ядовитого цвета, кофточке, из которой, следуя закону земного притяжения, вываливались увесистые продолговатые груди. Ни слова ни говоря, она присела и, крепко обхватив руками боковые дужки железной бочки, приподняла её на на полуметровую высоту и перелила в чан. Когда мы с Сеней, обессиленные от невыполненной работы, вышли в заводской дворик, директор вручил нам загадочный презент в виде двух пол-литровых бутылочек со словами:
– Это, конечно, не грузинская чача, а чистый спирт, настоянный на лимонных и апельсиновых корочках, но для приёма вовнутрь вполне пригоден.
Историческое значение всего этого состояло в том, что усилиями Семёна наша геодезическая бригада в составе восьми человек была обеспечена подработкой на всё время практики. Только, к счастью, работали мы уже не в цеху, а на разгрузке яблок, абрикос, слив, груш и других фруктов, идущих на приготовление безалкогольных напитков, получая при этом наличные деньги.
Аналогичная ситуация, связанная с подработкой денег на нужды насущные, создалась после окончания второго курса и тоже на учебной геодезической практике, которая на этот раз проводилась неподалёку от села Судовая Вишня (в полусотне километров от Львова и двадцати километрах от границы с Польшей). Как сейчас помню, что когда ранним утром летнее солнце осветило своими рассыпчатыми лучами мелкое русло речки Вишенька, и когда наша полевая бригада неспешно выкарабкивалась в брезентовой палатке из спальных мешков, прогремел хриплый голос Сени Турка:
– Ох, мужики! Совсем неплохо было бы после вчерашнего принять на душу бокал свежего пенистого жигулёвского пива.
Осипший фальцет, принадлежавший хранителю наших скромных капиталов Якову Резнику (о нём речь пойдёт во второй части книги), в унисон Сениному баску, пророкотал:
– Деньги закончились! Вся крупная и мелкая наличность не то, чтобы поёт романсы, её просто не существует. Какие будут предложения?
Но все идеи закончились ещё ночью, это было функционально связано с неминуемым окончанием весьма приличного запаса спиртных напитков. Вдруг Сеня Турок, нервно подёргивая полог палатки с неким загадочным и таинственным видом, обращаясь ко мне, как-то нервно пролепетал:
– Старики! А не дать ли нам концерт нашей художественной самодеятельности для местных аборигенов.
Ему понадобилось всего несколько минут, чтобы довести свою идею до концептуально логического завершения. Он тут же назначил себя главным продюсером и режиссёром концерта, Яшу Резника – ответственным за продажу входных билетов, Юру Попова попросил в срочном порядке созвать вокально-инструментальный ансамбль со странным названием «88», которым он руководил, ну а на меня возложил ответственность за организационную и идеологическую ответственность запланированного шоу. Началом концерта, не откладывая задуманное в долгий ящик, Сеня определил сегодняшний вечер. Уже через два часа в заметных и примечательных уголках приграничной украинской деревни появилось несколько привлекательных объявлений. Привожу по памяти текст, написанный мною и моим другом тогда на скорую руку.
Всем, всем, всем!
Только один день! Красочное, незабываемое развлекательное шоу проездом через Судовую Вишню. В оригинальной программе:
1. Театрализованное представление при участии лауреата Всесоюзного конкурса артистов эстрады студенческого театра «Пилигрим».
2. Выступление вокально-инструментального ансамбля «88».
3. Танцевальный вечер в современных ритмах.
Начало в 19 часов.
Стоимость входного билета – 50 копеек.
Самой весомой в объявлении являлась последняя строка, в которой определялась ценовая значимость мероприятия. В этом аспекте, ни я, ни Сеня Турок н зелёного понятия не имели насколько рискованное мероприятие нам удалось так здорово организовать в течение буквально нескольких часов. Только через несколько лет мы узнали, что все платные, такого рода, представления не имеют права проводиться без санкции областного управления культуры. Кроме того, прибыль от концерта должна была облагаться налогом. Но никто из нас даже и предположить этого не мог, не думая, что незнание законов не освобождает от ответственности.
Уже за час до начала концерта Яша быстро и оперативно продавал билеты. Они были сделаны из, купленных в ближайшем киоске и разрезанных на сотню квадратиков, цветных открыток. На каждом из них красовалась цветное число «50», означающее номинальную стоимость билета. Когда зал полностью заполнился зрителями, на сцену вышел Сеня Турок и торжественно объявил о начале представления. Подавляющее большинство номеров были из творческой коллекции студенческих миниатюр Семёна: он был их автором, он же являлся и их исполнителем. Не выпуская из рук миниатюрный серебристый микрофон, он разыгрывал забавные смешные скетчи, производил сатирические репризы, исполнял на гитаре студенческий шансон, а ещё читал стихи, кувыркался, танцевал, был одновременно чтецом, певцом, клоуном, акробатом и многоплановым артистом самых различных жанров. Его неоднократно вызывали на бис, рукоплескания и овации практически не прекращались, что и являлось наилучшей оценкой, задуманного Сеней, экспромтного проекта. Но настоящей наградой явился момент, когда бескомпромиссный наш финансист Яша Резник, вынимая из всех возможных и существующих у него карманов брюк, рубашки и куртки рассыпающую мелочь, мятые рубли, трёхрублёвки и, чуть реже попадающиеся, пятирублёвки, стал подсчитывать итог заработанной прибыли. Он составил немалую сумму, которая материализовала дерзкий и гениальный блиц-замысел Семёна Турка в наличные деньги. Их должно было хватить, как на девочек и выпивку, так и на другие развлечения.
Продолжая развивать, актуальную и злободневную тогда, тему заполнения студенческого кармана советскими рублями и, связанную с ней, божью одарённость Семёна Турка, я вспомнил летние каникулы по окончанию пятого курса. Они проходили в студенческом лагере нашего «Политеха», расположенного на берегу Чёрного моря в одном из самых живописных уголков Крыма в курортном городе Алушта. В один из незабвенных этих солнечных дней, ближе к концу лагерной смены, в нашей комнате состоялось совещание. Согласно протокола в нём участвовали: я, Семён Ходоров, занимавший неоплачиваемую (не считая бесплатной путёвки) должность заместителя директора лагеря по культмассовой работе, Семён Турок, внештатной и постоянной обязанностью которого была организационная и идеологическая направленность нашего крымского релакса и Яков Резник, его заместитель по работе с финансами. Так получилось, что мне, как одному из руководителей лагеря, следовало остаться на три дня после окончания лагерной смены. Со мной продлили своё пребывание в Алуште и Сеня с Яшей. В какой-то момент последний сообщил нам о дефиците нашего платёжного баланса. На самом деле кризиса, как такового, не было. Просто, выражаясь криминальным жаргоном, наш совместный «общак», именуемый кассой нашего банкира Резника, вообще был пуст. На повестке дня был только один вопрос: требовалось экстраординарное и безотлагательное решение возникшей проблемы. Напрягая, осипший от чрезмерного потребления крымских вин, голос, Сеня Турок, придавая совещанию конструктивную тональность, распорядился:
– Мужики! Думать, думать, думать! Мозговой штурм! Подключайте подсознание, подкорки и извилины, когда мы вместе, всё получится.
И таки сложилось! Недаром философы говорят, что случайность есть, глубоко скрытая, закономерность. А ещё они определяли практику как критерий истины. Эти две экзистенциальные категории: случайность и практика Сеня Турок проверил, выражаясь языком науки, апостериори. Так случилось, что во время нашего заседания, предмет его гордости – резная курительная трубка выпала из рук. Она, рассыпая горящие красноватые искорки по всей периферии нашей неубранной комнаты, закатилась под мою кровать. Яша нагнулся с целью отыскать её, и вдруг пронзительно завопил:
– Отцы! Да вы только посмотрите! Здесь же целый «клондайк» пустых бутылок!
Тирада Якова оказалась лишь зачином, который молниеносно развернул и довёл до победоносного логического завершения всё тот же одарённый и феноменальный Сеня Турок. Он, тут же позабыв про свою незабвенный курительный мундштук, немедленно обследовал пространство под остальными кроватями и обнаружил там ту же самую вино-водочно-коньячную стеклотару.
– Эврика! Нашёл! – воскликнул он, подражая Архимеду, – деньги, действительно лежат под ногами. Ведь, если, бывшая в употреблении, посуда есть в нашей комнате, то вполне логично предположить, что она может быть и в других.
Чёткость мысли и ход умозаключений Семёна оказались более, чем легитимными. Мы немедленно совершили глобальный рейд по всем, уже свободным от студентов, комнатам жилых корпусов нашего, стыдно признаться, спортивно-оздоровительного лагеря. Результаты изыскательской экспедиции, как и предвидел великий Турок, превзошли все наши самые смелые ожидания. Если в девичьих комнатах, кроме бигудей, разноцветных заколок, дешёвой бижутерии и косметики, ничего существенного найдено не было, то мужские апартаменты с лихвой перекрыли наши кропотливые поиски. Сеня Турок, вздрагивая от, охватившего его, восхищения, торжественно воскликнул, обращаясь ко мне:
– Уважаемый тёзка! Наша масштабная акция имеет право на продолжение только в случае, если вы, приданной вам властью замдиректора лагеря, попросите нашего лагерного водителя грузовика, дядю Колю, съездить на пункт сдачи стеклотары и привезти оттуда пустые ящики для складирования собранных бутылок.
Уже через какие-то полтора часа деревянные контейнеры с найденными стеклянными ёмкостями занимали всё свободное пространство грузовика, который, натужно пыхтя и непрерывно газуя, медленно спускался мимо вечнозелёных кипарисов по неширокой горной дороге, параболически извивающейся от нашего лагеря к городу. Подъезжая к стеклотарному пункту, мы увидели бесконечно длинную, неизвестно где заканчивающуюся, очередь. В ней томился, разморённый от южного солнца, уставший от курортного отдыха и «водочного нарзана», народ, жаждущий, как можно быстрее, произвести бартерную сделку под общим девизом «посуда в обмен на деньги». Но того же добивалась и наша тройка. Когда грузовик резко и эффектно затормозил у посудосдаточного киоска, Сеня Турок, не давая опомниться утомлённому и начавшему роптать народу, не допускающим возражения голосом, провозгласил:
–Граждане курортники! Прошу расступиться, прибыла оптовая организация, вот документы и накладные, у нас вся посуда затарена и уложена в ящики, процедура сдачи займёт всего несколько минут.
Пока Сеня сотрясал перед народом, первыми попавшимися под руку, бумажками, выдавая их за мнимые накладные, мы с Яшей и дядей Колей уже разгружали ящики с бутылками и ставили их перед, открывшим рот от неподдельного удивления, приёмщиком стеклотары. Уже через несколько минут, молниеносно проведённая операция под руководством того же Сени Турка, успешно финишировала, а Яша Резник кропотливо пересчитывал, заработанные нами деньги, сумма которых составила около ста рублей.
Хотелось бы упомянуть ещё об одном, пусть не эпохальном, но отнюдь не рядовом, событии, которое вряд ли бы произошло без главенствующего участия Сени Турка. Во Львовском ордена Ленина политехническом институте имени Ленинского комсомола, в котором мы получали своё высшее образование, было шестнадцать факультетов. Это я к тому, что наш родной геодезический факультет традиционно занимал не очень почётное шестнадцатое место на, в некотором смысле, церемониальном фестивале под названием «Весна политехника». По форме это был смотр художественной самодеятельности, а по содержанию он являл собой театрализованное представление, своего рода, гала-концерт с большим количеством участников. Вдобавок к перечисленному, фестиваль проводился в 1972 году, и был посвящён 50-летию образования СССР. Это означало, что концертное шоу должно было иметь идейно-политическую направленность. Последнее имело основополагающее значение при оценке факультетского выступления.
Всё вышесказанное является короткой преамбулой к интересному постскриптуму, направляющим проводником которого снова был Сеня Турок. В один прекрасный день, который, в часы лекции по марксистско-ленинской философии, мы коротали в уютном пивном баре, Сеня, ни с того ни сего, громогласно заявил мне:
– Старик! А давай мы с тобой выведем наш факультет с последнего места хотя бы, на третье. Надоело тащиться в хвосте, получим на худой конец «бронзовые медали». Не переживай, вместе мы победим!
Если вы думаете, что нет, то вы плохо знаете Сеню Турка. После моего соглашающегося кивка работа по созданию концертного шоу закипела, не отходя от стойки пивного бара. Тут же были распределены роли и обязанности: я был назначен сценаристом задуманного шоу, обязанности режиссёра он возложил на мою однокашницу, участницу институтского КВН (клуб весёлых и находчивых), Дину Козловскую, на себя же Сеня взвалил, пожалуй, самую трудную задачу – обеспечение художественно-лицедейской части представления. В неё должны были входить следующие виды концертных номеров: музыкальные (игра на скрипке, фортепиано и гитаре), литературные (художественное чтение), эстрадные (лёгкая вокальная музыка, юмористические рассказы, пародии, сольный сценический шансон и др.). Времени на подготовку было не так много: всего полтора месяца. Пока Дина отбирала материал для литературной части концерта, выстраивала его режиссуру и оформление, пока я работал над его идейно-политической окраской, Сеня Турок торопливо подбирал исполнителей эстрадно-танцевальных номеров, львиная часть которых состояла из его индивидуальных и оригинальных выступлений. Мне удалось сформировать сценарий, который включал в себя следующую драматическую фабулу. На сцену поочерёдно, в соответствии с эпохальными датами истории СССР (гражданская война, строительство в годы пятилеток, отечественная война и т.д. и т.п.) выбегают разносчики газет и, помахивая ими, выкрикивают то или иное историческое событие в становлении Советского Союза. С учётом этого, если речь шла, например, о 1918-1920 годах, исполнялась песня со словами «уходили комсомольцы на гражданскую войну» или, допустим, о 1941-1945 годах, пели «вставай страна огромная, вставай на смертный бой». Причём исполнители не выходили поочерёдно на подмостки, а сидели с гитарами в будёновках или красноармейских пилотках вокруг, декоративно созданного на сцене, пылающего костра. Перечисленное являло первую часть студенческого шоу, которая, по моему замыслу, должна было определить его идейную направленность. Вторая его часть была отдана на откуп Сене Турку, который превратил её в самобытное и неординарное представление. Кто-то из членов жюри, которое возглавлял секретарь партийного комитета института, глядя на его исполнительское соло, сказал:
