– Опять белый песок какой-то? – хохотнул Устинка, которого всё больше и больше это стало забавлять.
– Смотри-ка… – ударив ладонями себя по бёдрам, Егорка, уставился на «продукт». А тот, рассыпанный тонким слоем по лоточку бересты, довольно уверенно синел, окисляясь на воздухе.
Устинка также туда глянул, и лицо его вытянулось от изумления.
– Что же сие есть? – наконец выдал он, когда процесс окисления закончился и порошок приобрёл насыщенный ярко-синий цвет, характерный для берлинской лазури, которую Андрейка и делал[18].
– Краска.
– Краска?
– Одна из самых дорогих красок, что известна людям. Дороже только пурпур. Говорят, что камень, из которого её делают, меняют на вес золота. Порошок же, в который её истирают, и того дороже.
От этих слов оба холопа как-то попятились и начали креститься, дико таращась на Андрейку.
– Вы чего?
Но они ничего связного не говорили. Лишь таращились на него, крестились и бормотали какие-то отрывки молитв.
– Дурни! Да вы с ума попятили, что ли? – спросил Андрейка, глядя на них.
– Идишь! Лается, собака поганая[19]! Куда нашего хозяина подевал? Тварь бесовская!
– Вот вам крест, – произнёс Андрейка. – Я это я! Андрей. – после чего достал тельный крест и поцеловал его.
Они замерли, недоверчиво глядя на парня.
– Что с вами?
– Ты не ты, – уверенно произнёс Егорка. – Я Андрейку с пелёнок знаю. Почто отрока примочил бесовское отродье?
– Я крест поцеловал. Вам мало? Разве бесовское отродье на такое способно?
– И то верно, – кивнул более компромиссный Устинка.
– Но ты не ты. – упрямился Егорка.
– А кто я?
– А я почём знаю? Память, сказываешь, отшибло? Брешешь. Что надо – помнишь крепко. Вон какую волшбу учинил. А мы зубоскалили. Думали, умишком тронулся.
– Разве я вас не накормил? Разве я вас обманул? Разве креста шарахаюсь?
Тишина.
– Ну?
– Отколь сие ведаешь? – после затянувшейся паузы спросил Егорка.
– А ты сказал бы? – усмехнулся парень. – Я от того и ведаю, что умею язык за зубами держать и лишнего не болтать. Но ответьте мне. Разве это, – он махнул рукой в сторону синего порошка, – не позволит нам прокормиться сытно всю зиму? Разве не даст нам тёплую одежду? А вам обещанных мною по пять рублей к будущему лету? Что дурного в том? По весу золота, ясное дело, никто её в Туле не купит. Но это наша жизнь. И моя, и ваша. Али я что не так сказываю?
– Так, – нехотя согласился Егорка. – Но ведь это волшба.
– Или волхование, – добавил Устинка.
– А коли и волхование, то разве оно супротив Господа нашего Иисуса Христа что творит? Али людям беды несёт?
– Нет.
– Вот и не ершитесь. А главное – не болтайте. Сей песок удивительный я нашёл прикопанным в горшочке у дома. В тайном месте, что батя мне указывал. Он же сам его у татар боем взял да утаил до тяжёлых дней. Усвоили?
– Усвоили, – хором произнесли Устинка с Егоркой.
– Вот и добре. Это всё к пользе нашей. Но сами уразуметь должны – зело дорогой песок. Сболтнёте – нас и поубивают. И меня, и вас. И счастье, если сразу убьют. А то ведь под пытками станут выпытывать – где мы его взяли и нет ли там ещё. Уразумели?
– Уразумели, – снова хором произнесли Устинка с Егоркой…
На том день и закончился. А вместе с тем и эпопея по выделке берлинской лазури – самой простой и первой искусственно получаемой краски, изобретённой только в XVIII веке. Причём, так как Андрейка морочился и старался очистить ингредиенты, то цвета она вышла особенно яркого и сочного, по сравнению с теми образцами, что первоначально выделывали. Но и тогда она «взорвала» рынок. А тут? Парень не собирался ничего взрывать. Он вообще опасался вывести ситуацию из равновесия или навлечь на себя беду излишним богатством. Так что и сделал этой замечательной краски всего пригоршню. Достаточно для того, чтобы продать её на малевание[20] икон богомазам или украшение книги какой миниатюрой. Но не более…
Глава 4
1552 год, 10 июля, Тула
Спал Андрейка тревожно после того странного разговора со своими холопами. И опасался беды. Или сбегут, или какую гадость учинят. Но обошлось, и всё пошло совсем не так, как он ожидал.
Проснулись.
И тут начались странности. Что Устинка, что Егорка начали очень неожиданно себя вести с нашим героем, выказывая ему особое уважение. Чего ранее не наблюдалось. Да, хозяин-господин. Да, никакого унижения или попыток оскорбить-обидеть. Но и держали его за отрока неразумного.
А тут – уважение. С чего бы это?
Впрочем, поразмыслив, он плюнул и вернулся к делам. Ведь ничего плохого это ему не несло. Во всяком случае, в кратковременной перспективе. Только позже он понял всю опасность ситуации, в которую попал тогда…
Всё дело в том, что первая семинария открылась на Руси только при Алексее Михайловиче[21]. А более-менее значимо это аукнулось лишь в XVIII веке, когда в сельскую местность массово пошли священники. До того же Русь делилась на городскую-христианскую и сельскую-языческую. И старое доброе деление на деревни и сёла по наличию церкви в том же XVI веке попросту не работало. Потому что эта самая церковь имелась редко в каких сёлах, как и освящённый христианский погост. И в отличие от более поздних времён, сёла тех лет отличались лишь размером и наличием какой-либо администрации. Например, старосты. Потом в них, конечно, начали ставить церкви, как в административных центрах сельской округи. Но это было потом. Сильно потом.
Конечно, с момента принятия христианства в конце X века прошло около шести столетий[22]. Немалый срок. Однако по-настоящему христианство утвердилось к XVI веку только в городах и монастырях. Село же лишь приняло правила игры и социальный ритуал – демонстрировать свою принадлежность к христианам, чтобы проблем меньше[23].
Так вот, Устинка и Егорка, хоть и были крестьянами в прошлом, но много времени проводили с отцом Андрейки. И часто бывали в Туле. Что укрепило их поведенческие реакции. Однако языческое нутро никуда не делось. Просто им потребовалось какое-то время, чтобы осознать случившееся и соотнести со своей картиной мира.
В целом ничего такого. За тем исключением, что они могли начать при случае языком чесать и хвастаться, заявляя, что служат волхву или ведуну. Во всяком случае, именно так они Андрейку и восприняли. А его знания, частичную «потерю памяти» и странное поведение трактовали как «прикосновение бога». Как и потерю сознания. Само собой, Большой Бог вряд ли снизошёл до чуда. Слишком он занятой и важный. А вот малый, старый Бог… почему нет? Какой? Кто его знает? Мог и Велес, мог и Сварог, мог и ещё какой. Но это и не важно.
Понятное дело, что к отцу Афанасию или ещё кому из церковных деятелей они бы не побежали докладывать. Но так, ребятам своего ранга вполне бы могли ляпнуть. А те и дальше слухи пустить. Совершенно не нужные для Андрейки слухи.
Кроме уважения, которое оба холопа стали выказывать нашему герою, изменилось и выражение их лиц, их взгляд. Ведь у них в голове произошло серьёзная корректировка статуса. Да, они всё ещё были холопами. Но уже не нищего недоросля из числа служилых по отечеству, а натурального ведуна, что несравненно выше. Не говоря уже о том, что они теперь поверили в слова парня и его обещания.
Так или иначе, но утро началось удивительно бодро и позитивно.
Позавтракали.
Сняли ловушки, чтобы не губить попусту рыбу и зверя.
Собрали пожитки.
И отправились обратно в Тулу, имея при себе берестяной туесок с ярко-синей краской и ещё один – с содой. Тоже дорогой продукт, но продавать его Андрейка не планировал. Но и оставлять тут не хотел. Мало ли.
Гребли без всякой спешки. И даже остановились на реке Упе в паре часов хода от Тулы, чтобы переночевать спокойно и прибыть в город уже по утру, а не на ночь глядя. Да и рыбы немного на завтрак нужно было поймать вершей, поставленной в ночь.
И вот наконец утро и Тула.
Устинка остался у лодки – караулить. Там ведь находились все их пожитки, включая остатки продовольствия и инструмент. Оставь так – и уже через четверть часа будет пусто. Растащат и спасибо не скажут. Вот Устинка и остался там сидеть с топором на поясе, готовый в любой момент спихнуть лодку в воду и дать ходу.
Топор был тем самым, многострадальным, который и напильником мучали, и слабенькой кислотой. Однако своей функциональности он в целом не утратил.
Сам же Андрейка прихватил Егорку, туесок с краской и пошёл к замеченному им ранее купцу Агафону по прозвищу Малыш из-за своих необъятных размеров. Называли его так в шутку, разумеется, но ему такой юмор нравился.
– Доброго утречка, – поздоровался Андрейка, подходя к стройке.
– Чего тебе? – неприветливо пробасил купец, который с мрачным видом сидел чуть в стороне и пил прохладный белый квас, очень подходящий своей кислотой летнему зною.
– Дело к тебе есть.
– Денег не дам.
– Денег не дашь, так и товар не увидишь, – произнёс Андрейка, махнув рукой в сторону туесочка берестяного.
– Что у тебя там? – усмехнулся Малыш. – Грибы сушёные?
Андрей молча подошёл и показал, приоткрыв крышку.
Агафон несколько секунд молча смотрел на ярко-синий песок. Потом поднял свой взгляд на парня и махнул, дескать, следуй за мной. Встал. И удивительно подвижно для своих габаритов пошёл. Словно огромный такой медведь. Вроде большой, но отнюдь не неповоротливый.
– Это то, что я подумал? – тихо, почти шёпотом спросил Агафон, когда они вошли в амбар с обвалившейся крышей.
– Это краска. Батя сказывал, что зовётся ляпис-лазурь.
Купец прищурился, а его глаза сверкнули очень нехорошо.
Дело в том, что минерал, из которого делали ляпис-лазурь в те годы, стоил на вес золота. Однако при его измельчении обычно получали лишь серый порошок. Секретом изготавливать из этого камешка ярко-синюю краску владели лишь несколько арабских семей, из-за чего сама краска стоила ещё дороже. Ситуация усугублялась ещё сильнее из-за того, что из ста грамм минерала удавалось изготовить всего два-три грамма собственно краски, поэтому цена какого-то жалкого грамма краски из ляпис-лазури колебалась в районе полусотни грамм золотом. В пересчёте на серебро – порядка восьми рублей. Или даже больше.
Огромные деньги!
Вот почему подобная краска была доступна только очень состоятельным людям. Как и живопись с её использованием. Дороже неё был только императорский пурпур. Так что Агафон, увидевший, что́ паренёк ему принёс, даже как-то растерялся. В туеске было около двух десятых гривенки[24] этой краски. Немного. Но рублей на сто шестьдесят тянуло. А может быть, и больше.
По тем годам очень приличное состояние.
Деньжищи!
И этот отрок с ними вот так запросто ходит?
Дивно…
Причём, что интересно, этого объёма совершенно не хватило бы для росписи храма. Но вот для какой-нибудь иконы – вполне. Что позволяло продать туесок одной партией под конкретную задачу. Повышая ценность торгового предложения.
В общем, глаза Агафона очень нехорошо сверкнули, а в голове начали стучать мысли о том, чтобы убить задохлика и ограбить. Сто шестьдесят рублей, чай, на дороге не валяются. Особенно после того разорения, что учинили татары его имуществу.
– Это наследство отца, – не теряя самообладания, произнёс Андрейка, прекрасно всё поняв.
– Да ты что? – оскалился Агафон со сквозящим скепсисом.
– Да. И кто знает, что ещё он мне оставил. Не так ли?
Пауза.
Агафон пыхтел и напряжённо думал, сводя дебет с кредитом.
Отец Андрейки не считался богатым человеком. Да, у него было всё необходимое воинское снаряжение. Но с деньгами имелись постоянные проблемы. Хотя иной раз с боя брал хороший барыш, но всё спускал на гулянки. Так что, имея ТАКОЙ туесок он, без всякого сомнения, пустил бы его в дело. Мужчина он был простой и бесхитростный. Мудрить не стал бы. Как и клад закапывать.
Откуда парень его взял? Вопрос.
– А что он тебе ещё оставил? – наконец спросил Агафон чуть осипшим голосом.
– А это зависит от того, сговоримся мы али нет. Мне нужен человечек, что продавать наследство отцовское станет. И так, чтобы обо мне не говорили. Я в тебе не ошибся? Или тебе жадность ум застит?
– Брешешь.
Андрейка достал тельный крест и поцеловал его.
– Я ведь могу тебя убить. За меньшее, – кивнул он на туесок, – убивали.
– Но не убьёшь, – расплылся в улыбке Андрейка.
– Это почему?
– Меня человечек ждёт. И если я не вернусь, он отцу Афанасию сообщит, что я к тебе пошёл – наследство отцово закладывать, чтобы зиму продержаться. А за убийство слуг государевых сам понимаешь, что тебе сделают.
– Что за человечек? – тихо и как-то вяло поинтересовался Агафон. – Не тот ли холоп, которого ты оставил в лодке?
– Ты думаешь, я так глуп? – продолжал улыбаться Андрейка. – И да, я знаю, сколько это стоит. И если мы сейчас сговоримся, то время от времени я буду приносить тебе дорогой и очень интересный товар. А если нет – я уйду спокойно и пойду к другому купцу. А потом к следующему. Если не удастся сговориться – поеду к деду. С ним придётся делиться, но он точно поможет.
– К деду? К деду не надо, – засуетился Агафон. Причмокнул губами и, достав нож, осторожно, самым кончиком клинка зачерпнул краску. Поднял её. И просыпал обратно. – Добрая лазурь. Что ты за неё хочешь?
– Пятьдесят рублей.
– Да ты рехнулся! – ахнул Агафон, хлопнув себя руками по бёдрам. Даже нож от удивления выронил.
– Ты за неё в три раза больше получишь.
– Да меня за неё зарежут, и вся недолга!
