И тут же публикуются фотографии нас, «золотой молодежи»: на них мы веселые, поливающие друг друга шампанским, танцующие… и все это на фоне аварии.
Я пила только коктейль, но меня в СМИ практически дилером выставили. Отчима тоже начали клевать. А он – маму. Они едва не развелись из-за этой истории, о чем мама орала мне в трубку:
– Это все из-за тебя! Из-за тебя, Снежана!
И когда уже Ваня позвонил мне в слезах из-за постоянной ругани родителей – я вернулась в дом отчима.
Спрыгиваю с кровати, приоткрываю дверь, прислушиваюсь.
– Кажется, закончили, – говорю я Ване.
– Ты скоро переедешь, да? Папа тебя за Давида отдает. Я слышал.
– Заканчивай подслушивать, шпион. Слышал он, – дразню.
– Так переедешь?
Я качаю головой. Совесть меня грызет из-за маминых слез – ясно же, что отчим снова ей высказывает, какая у нее дочь. Но за Давида я не выйду.
И не перееду, пока Ване хотя бы пятнадцать не исполнится.
Мама после той ссоры, почти двухгодичной давности, активно продвигает себя на подиуме и обложках. За молодостью уходящей гонится, или хочет своей популярностью отчима удержать – не знаю. Но дома она бывает редко, отчим – тоже, и Ваню я бросить не могу.
Я из-за этого в Сочи и летала. С мамой хотела поговорить, что нужно бы почаще сыну внимание уделять. Мечтала призвать ее к семейному быту, а затем тихо съехать. И никаких больше вечеринок.
А в итоге все кувырком.
– Вань, иди спать, они больше не ругаются, – бужу братишку.
Он, не просыпаясь, плетется к выходу, забыв про щенка. Я беру Ракету на руки, спускаюсь с ним вниз, и подкармливаю. Затем прокрадываюсь к Ванькиной спальне на цыпочках – только бы мама не услышала меня, и не вышла высказать мне все что думает обо мне.
Она любит меня, я знаю, но Арчила Григорьевича мама любит больше.
Оставляю Ракету с Ваней, и иду к себе. Устала – жуть.
Вхожу в спальню, развязываю пояс банного халата – он весь в рыжей собачьей шерсти. И… оказываюсь развернута лицом к стене с зажатым чьей-то рукой ртом.
К спине прижимается чужое тело. Сильное.
Господи! Грабители? Меня похитят сейчас? Изнасилуют?
Мычу в панике, дергаюсь. Сердце будто не в груди бьется, а в голове.
– Тш-ш. Тише, это же я, – обжигает мое ухо горячее дыхание.
И мужская ладонь перестает мучить мои губы. Но он все еще удерживает меня лицом к стене.
Что он здесь забыл?
– Дато? – голос мой срывается. – Я чуть от страха не умерла! Нельзя так. Отпусти.
Сводный брат не отпускает. Пьяный?
Мне снова становится тревожно. Дато никогда так себя не вел со мной. Он едва замечал меня, а последние три года мы почти не общались – Дато за границей был с редкими наездами домой.
– Давид снова приедет к нам через неделю. Отец мне сказал.
– Он и мне это сказал! – брыкаюсь сердито, и этот туда же. – И я Давиду опять откажу!
– Откажешь, – говорит Дато нежно. – Один раз, два, десять если потребуется. Отец смирится, неволить не станет.
– Надеюсь.
Но с разводом лучше торопиться не стану, – договариваю мысленно.
Я расслабляюсь. Дато на моей стороне. Но шутки у него идиотские!
– А если попытается заставить – я тебя увезу, Снежа. Но ты постарайся потянуть время с Давидом. Мне нужно еще несколько месяцев, и я перестану зависеть от отца. Он не отдаст мне тебя, ты же якобы моя сестра. Придется забирать силой. И скоро я буду готов.
Мысли путаются. О чем он?
– Что?
– Не вздумай сломаться, и согласиться на предложение Давида. Тогда, – Дато прижимается носом к моим волосам, и шумно вдыхает, – мне придется тебя выкрасть. Отец разозлится, и разрушит мой бизнес. Но скоро я буду готов. Я три года к этому шел.
Дато, наконец, отпускает меня. Дрожащими руками я запахиваю развязанный халат.
Дато же пошутил?
Он точно пошутил! Сводный никогда не проявлял ко мне подобного интереса. Кроме одного случая, но это же была такая ерунда: когда мы провожали Дато в Америку, он шепнул мне в аэропорту что когда я подрасту – женится на мне.
Но надо мной с детства так взрослые подшучивали: вот, невеста растет.
– Никому не проболтайся о нас. И не подведи, – Дато склоняется надо мной, клеймит мои губы своими.
И быстро выходит из моей спальни.
А я сползаю по стене, и обнимаю свои колени.
Он не шутил.
Глава 7 – Леди и бродяга
ДАНИИЛ
Подъезжаем. У открытых ворот во двор стоит отец, курит.
Ждет.
Я паркуюсь. Вижу, как батя закрывает за мной ворота, зажав сигарету губами.
– Встречаешь? Привет, – пожимаем друг другу руки. – Идем, знакомить буду.
– Через пять минут приду.
Батя достает еще одну сигарету.
– Ты чего, бать? Домой боишься идти? – хохочу.
Он машет рукой.
– Там мать твоя буйствует. Иди, сам расхлебывай, мне Алина нервы за вечер измотала.
Хочу представить отцу Снежану, но оказывается, она продолжает стоять у машины. Даже не подумала подойти.
Легкое раздражение покалывает кончики пальцев.
Подхожу, дотрагиваюсь до ее спины, направляю к крыльцу дома.
– Могла бы подойти, поздороваться. Это мой отец, а не дворецкий, если ты не поняла.
– Я поняла.
– И?
Снежана останавливается на крыльце. Я поворачиваю к ней голову. Что опять? Принцесса в шоке от дачи советских времен, другой загородный дом ожидала увидеть?
– Что я должна сказать твоим родителям? – спрашивает она глухо.
– Правду.
Она мнется. Я замечаю – принцесса не в культурном ужасе от моих пролетарских корней, она банально смущается.
– Ладно, идем. Господи, какой стыд, – шепчет.
На мгновение мне становится жаль Снежану. Я абсолютно не понимаю ее затею со мной в роли ее мужа. Отказаться от навязанного отчимом жениха можно и иным способом. Уж точно лучше не станет, если Снежана предъявит меня своей семье. Скорее, будет только хуже. Меня не примут.
Но теперь, глядя на Снежану, я хотя бы понимаю, что для нее все это не развлечения скучающей мажорки.
– Хорошо, я сам все объясню родителям, не бойся.
Открываю перед Снежаной дверь. Она входит. Несмотря на раздрай, который Снежана мне продемонстрировала пару секунд назад, она идеально держит осанку, губы изгибаются в легкой улыбке.
– Снежана, верно? Не разувайтесь, – мама встречает нас.
На меня ноль внимания. Все оно обращено на мою «жену». Про которую я маме написал, кстати, что это не совсем жена.
– Ну что вы, не хочу грязь разводить.
Мама строго смотрит на меня. Представляю:
– Это Алина Егоровна, моя мама. А вот уборная, можешь пока сполоснуть руки, а я все объясню маме.
Снежана быстро исчезает за дверью. Но взгляд, полный благодарности, бросить на меня успевает.
Мама кивает в сторону гостиной.
Ясно, обида сильна. И разговаривать со мной никто не спешит.
Входим в гостиную, и я усмехаюсь. Мама – это мама: обижается из-за тайной свадьбы, но наготовить полный стол моих любимых блюд – святое дело.
– Мам, – приобнимаю ее, – нас по ошибке со Снежаной поженили. Помнишь, я в Сочи летал? Вышли с курса, а там девчонка в слезах и соплях. Промоутер. Начала рыдать, что в городе мероприятие статусное, для привлечения туристов важное. Массовая свадьба. Хотели рекорд поставить, но реальных пар не хватило. Вот мы и выручили.
– И что, всех переженили против воли?
– Нет, только нас. Ма, на настоящую свадьбу я бы вас позвал первыми.
Мама немного расслабляется в моих объятиях, но тут же отвешивает мне легкий подзатыльник.
– Ауч! За что?
– За то, что я весь вечер думала, что у меня самый негодный сын на свете! С коллегами и теткой жену познакомил, а от нас скрыл. И что теперь? Развод? А зачем тогда ты Снежану друзьям женой представил?
Мама снова смотрит на меня с подозрением. Выдаю ей короткую версию событий про сговоренную свадьбу с нелюбимым. Но про выходки Снежаны не рассказываю, зачем-то перед мамой ее ангелом выставляю.
– Ты молодец, что девочку решил выручить. Но, Данечка, нехорошо это – так к браку относиться. Поженились по ошибке, продолжили считаться мужем и женой ради выгоды. Потом легко разбежитесь в разные стороны. Нельзя так. Может, попробуете друг к дружке присмотреться?
Маму расстраивать не хочется, она слишком серьезно к семье относится. Но я качаю головой.
Снежану рядом с собой я представить не могу. Даже Ира мне нервы мотала, когда приходилось, например, в шахту спускаться и помощь шахтерам оказывать. И Ира – не человек со стороны. Она и специфику работы знает, и про мое ограниченное свободное время. И то!
А такая как Снежана через месяц соберет вещи, и пошлет меня с такой жизнью куда подальше.
– Ясно. Эх, вы. Ладно, пойду отцу твоему все объясню, а ты веди свою стеснительную за стол, – мама встает, нежно прикасается ладонью к моей щеке и неодобрительно качает головой. – Мог бы и побриться. Когда в дом вошел, думала – бродяга.
– Я же после работы сразу к вам.
– Сынок, а Снежана твоя – она хорошая девушка? Добрая? – серьезно спрашивает мама.
Задумываюсь. Злой Снежану не назвать, доброй – не знаю.
Избалованная? Травмированная? Скрытная? Азартная?
– Добрая, но с чертовщинкой, – выдаю честный вердикт.
Мама кивает, и идет на улицу. А я подхожу к двери уборной, стучу, Снежана тут же открывает.
– Пряталась?
