– Напомните, как ваше имя-отчество?
– Иван Николаевич, – кося глазами, бормочет Болотников.
– Запомните, Иван Николаевич, мои собаки не продаются.
Я принюхиваюсь и чувствую сильный запах алкоголя.
– А почему от вас пахнет спиртным?
– Так в автобусе выпили за открытие охоты.
– Только вы, или кто-то еще?
– Компанией.
– Ясно, – киваю я и иду к остальным охотникам.
Они все с интересом смотрят на меня – обратили внимание на то, как резко я говорил с Болотниковым.
– Добрый вечер, – говорю я. – Меня зовут Андрей Иванович Синицын, я здешний егерь. Прошу всех сдать мне путевки.
Охотники послушно лезут в карманы, шуршат бланками охотничьих путевок. Я забираю бланки.
– Поставлю отметки и утром раздам обратно.
– Как утром? – непонимающе шумят охотники. – Почему утром?
– Потому что сегодня многие из вас в нетрезвом состоянии. Не скажу, что пьяные. Но ведь пили, так?
– Так праздник же! – возмущается кто-то.
– Понимаю, – говорю я. – И ничего не имею против. Но утром путевки получат только те, кто будет трезвым. Остальные могут отдыхать без стрельбы.
Охотники смущенно молчат. Пожилой водитель автобуса подходит ко мне.
– Андрей Иванович, можно тебя на минутку?
Мы с ним отходим в сторону.
– Неудобно получается, Андрей Иванович, – тихо говорит водитель. – Все же, открытие охоты. По традиции надо выпить. А тут – прямо комсомольская свадьба.
– Не перегибайте, – усмехаюсь я. – Выпейте, но в меру и с хорошей закуской. А потом ложитесь отдыхать. На рассвете я вас разбужу и выдам путевки.
– Так это другое дело! – обрадованно кивает водитель.
– Но учтите, кто переберет сверх меры – тому путевку не дам. Отправлю отсыпаться. Вы взрослые люди, должны понять.
– Да это мы понимаем. Я сам прослежу, чтобы никто лишнего не выпил.
– Вот, и хорошо.
Мы возвращаемся к остальным охотникам. Водитель автобуса шепчет им пару слов, и хмурые лица веселеют.
– А теперь давайте размещаться, – объявляю я. – К сожалению, на базе только двенадцать коек. Остальным придется ночевать в новых домиках – это дальше по берегу. Сами разберетесь, кто куда?
– А лодки там есть? – спрашивает кто-то.
Я качаю головой.
– Лодок тоже на всех не хватит. Я предупреждал об этом товарища Тимофеева. Но можно поохотиться вдоль берега речки, там тоже держатся утки. Или на своих лодках.
– А далеко домики?
– Километра два отсюда. Дороги туда нет, только тропинка. Придется идти пешком. Решайте сами, кто пойдет.
Глава 5
Охотники переглядываются – на ночь глядя топать два лишних километра с рюкзаками никому не хочется.
– А баня будет? – громко спрашивает Болотников. – Товарищ Жмыхин всегда для охотников баню топил!
– Если воды наносите, будет и баня, – киваю я. – Дров мне не жалко. Решайте быстрее, кто пойдет в новые домики – скоро стемнеет.
– А если мы пойдем, – не унимается Болотников, – то путевки сейчас отметите?
– Нет, – усмехаюсь я. – Принесу на рассвете.
– До чего же вы недоверчивый человек, Андрей Иванович! И охота вам попусту ноги трудить?
– Это моя работа. Кстати, пока вы не ушли. Тимофеев обещал мне передать лицензии на кабана, десять бланков. У кого они?
– А у меня.
Болотников торжествующе улыбается. Гордится оказанным ему доверием. Ну, и радуется возможности уколоть меня.
Я спокойно протягиваю руку.
– Дайте, пожалуйста!
– Конечно, Андрей Иванович! Вот, держите!
Он достает из кармана бланки лицензий и протягивает мне. Я пересчитываю бланки – их ровно десять.
Кое-кто из охотников понимающе улыбается.
– Людям вы не верите, – укоризненно говорит Болотников. – Не то, что товарищ Тимофеев! Ладно, мы пойдем в домики. Только вы уж нас не подведите – принесите путевки.
Я молчу – еще не хватало мне в чем-то убеждать Болотникова.
Он машет рукой кому-то из своей компании и взваливает на плечи рюкзак. В рюкзаке негромко звякает стекло.
– Огурцы это, в банках – криво усмехается Болотников, поймав мой взгляд. – Или проверить хотите, Андрей Иванович?
– Не хочу, – коротко отвечаю я.
И обращаюсь к тем, кто остается на основной базе.
– Размещайтесь по комнатам. На базе есть плитка, можно затопить печи. Хорошего отдыха!
Разместились охотники быстро – сказывался немалый опыт. Уже через десять минут они заняли койки и застелили газетами стол на улице. На газетах, как по волшебству, появились бутерброды, банки с тушенкой и килькой в томате, домашние огурцы и помидоры, крупно нарезанный ленинградский хлеб – круглый, темный, ароматный.
Ну, и водка, конечно. Но всего две бутылки – похоже, мужики всерьез восприняли мои слова.
Я усмехаюсь и иду смолить поврежденную лодку. Конечно, к завтрашнему утру она не будет полностью готова. Но пару дней поплавает, а потом вытащу ее на берег и переделаю снова. Зато у охотников будет на одну лодку больше.
Снова развожу огонь в обрезанной бочке. Сверху на два обрезка арматуры ставлю старый, проржавевший таз, а в него – ведро со смолой.
Пока смола разогревается, заново проверяю, как законопачены швы между досками. Наматываю остатки ветоши на палку – получается удобная кисть. Этой кистью я наношу горячую жидкую смолу на доски, тщательно промазывая швы. Пока смола не застыла, прохожу по швам деревянной лопаткой, втирая смолу в щели. А потом промазываю днище еще раз.
Ну, и хватит!
До утра смола подсохнет, и лодкой можно будет пользоваться.
Я мельком гляжу на небо, на котором сквозь облака проглядывает солнце, и решаю, что дождя сегодня не будет.
И тут слышу негромкий щелчок и замечаю какое-то движение в кустах неподалеку.
Я не сразу понимаю, что это. А потом вижу солнечный блик на стекле, и до меня доходит.
Кто-то, прячась в зарослях ивняка, фотографирует базу.
Я опускаю кисть в ведро со смолой и, не таясь, иду прямо к кустам.
Длинные верхушки кустов снова вздрагивают. Человек в серой штормовке с накинутым на голову капюшоном быстро уходит прочь от меня. Но потом остановился. Но вдруг останавливается, разворачивается ко мне лицом и отбрасывает капюшон.
Это Глеб. На его груди висит фотоаппарат. Не такой простенький, как моя любительская “Смена”, а профессиональный.
– Что ты здесь снимал? – спрашиваю я, подходя к нему.
Глеб отступает на шаг.
– А тебе какое дело? – с вызовом спрашивает он. – Что, фотоаппарат отнимешь? Ну, давай!
Он сжимает кулаки.
Я оборачиваюсь и быстрым взглядом окидываю базу. Ничего интересного там нет, кроме…
Кроме охотников, которые сидят за столом и непонимающе смотрят на нас. Некоторые держат в руках стопки.
И две злосчастные полупустые бутылки с водкой гордо красуются на виду.
– Зачем тебе это? – спрашиваю я Глеба.
– А что? Хочу и снимаю! Ты докажи, что я вас снимал! Просто птичку увидел, вот и все.
Глеб откровенно издевается.
Я недоуменно качаю головой. Этот взъерошенный пацан вызывает скорее жалость, чем злость.
– Дурак ты, Глеб, – откровенно говорю я. – За подлость человеку всегда прилетает. Частно раньше, чем он ожидает.
– От тебя что ли? – усмехается Глеб.
Я поворачиваюсь к нему спиной и молча иду к столу.
– И буду здесь снимать столько, сколько захочу! – кричит Глеб мне в спину.
Но когда я оглядываюсь, он уже быстро шагает прочь вдоль берега озера.
Наверное, сообразил, что охотники могут не удержаться и накостылять ему.
– Он нас сфотографировал, что ли? – с тревогой спрашивает один из охотников, когда я подошел.
Я пожимаю плечами.
– Не знаю. Я вас предупреждал.
Настроение у всех портится. Непонятная угроза всегда тяготит.
– Ладно, давайте отдыхать, – хмуро говорит водитель автобуса. – Завтра рано вставать.
Охотники быстро прибирают со стола и расходятся. А я сижу и думаю, что затеял Глеб. Неужели он рискнет поднять скандал и принести свои снимки в газету? Зачем? Что это ему даст?
Конечно, пьянство у нас не поощряется. Ну, так и откровенно пьяных людей на его снимках не могло быть. А бутылки?
Ничего особенного.
Или он просто увидел удобный случай подействовать мне на нервы?
