Хотя, заинтересованные чиновники вполне могут поднять показушный шум.
Ладно, у меня своих забот хватает. Отнимать у парня фотоаппарат я точно не побегу.
Я запираю собак, которые за целый день набегались по лесу, а сам иду в дом. Ставлю чайник и начинаю неторопливо отмечать охотничьи путевки.
Утки в этом году много.
Надо бы напомнить охотникам, чтобы не били лишнюю птицу. И стреляли только влет, а не на воде. Дробь от воды далеко рикошетит – это опасно для окружающих.
Конечно, эти правила все охотники знают назубок. Но напоминать надо, лишним это не бывает.
Собаки на улице лают, но не грозно, а лениво – для порядка. Я поднимаю голову от бумаг и смотрю в окошко, за которым уже сгущаются синие сумерки. Кто-то идет к дому, и этого человека мои псы хорошо знают.
Вот скрипят ступеньки, а затем кто-то стучит в дверь.
– Открыто! – громко говорю я, и дверь отворяется.
На пороге стоит Паша Вольнов, наш участковый. Он одет в серую милицейскую форму – это в лесу-то!
– Паша? – удивляюсь я. – Ты из Черемуховки? Что-то случилось?
А что еще можно подумать, когда к тебе поздно вечером является милиционер?
– Все в порядке, – улыбается Павел.
И почему-то краснеет.
– Ты меня в дом-то пустишь? Или за порогом оставишь?
– Проходи, – киваю я, уже понимая, зачем он пришел.
Похоже, Вера и в самом деле очень понравилась нашему участковому.
– Слушай, вечер такой хороший! – говорит Павел, снимая фуражку. – Над озером туман. И даже на гитаре где-то играют. Пойдем, пройдемся?
– А, пойдем! – киваю я.
В самом деле, я ведь обещал Кате сделать фотографии. А туман над озером – это красиво. Хотя, я был почти уверен, что снять что-то толковое на старенькую “Смену” у меня не получится.
Но почему не попробовать?
Я беру фотоаппарат и вместе с Павлом выхожу из дома. Вечер сегодня тихий – ветер совершенно успокоился. Чистое небо наполнилось глубокой синевой, а на западе золотым пламенем горит закат. Дальний лес на фоне полыхающего неба кажется черной зубчатой стеной.
Я делаю несколько снимков, отчетливо понимая, что черно-белая пленка не передаст и сотой доли этой красоты. Эх, где вы – цифровые камеры из далеких будущих времен? Вы появитесь еще нескоро – лет через двадцать с лишним.
Зато вот это умиротворяющее спокойствие исчезнет, сменится суетой, беготней за куском хлеба.
Я уверен, что не хочу променять одно на другое.
– Слушай, а почему от тебя смолой пахнет? – неожиданно спрашивает Павел. – Крышу чинил, что ли?
– Нет, – улыбаюсь я. – Лодку смолил.
Охотники уже угомонились. Только кто-то одиноко курит на крыльце базы – в сумерках виден огонек папиросы. Издалека, с другого берега озера еле слышно доносится звон гитары и тихие голоса. Слов песни не разобрать. Я понимаю только, что она не залихватски-веселая, а, скорее, задумчивая.
– Туристы? – спрашивает Павел.
– Ага, – киваю я. – Хочешь, сходим к ним?
– Ночь уже, – смущается Павел. – Напугаем ребят.
– Паша, ты шлепал сюда пешком через лес для того, чтобы теперь стесняться? – улыбаюсь я. – Гляди, упустишь девушку.
– Да ну тебя! – отмахивается Павел. – Я, вообще-то, автобусом до Сухого добрался. Это ты у нас любишь по лесам бегать, а я по дороге пришел.
Он потягивается, с улыбкой глядя вдаль – на темнеющий посреди озера лесистый островок.
– Хорошо у тебя здесь! А к туристам я завтра утром загляну.
– Завтра, так завтра, – соглашаюсь я. – Идем чай пить.
Мы возвращаемся в дом, и я снова подогреваю чайник. Насыпаю прямо в чашки хорошей индийской заварки, заливаю ее кипятком и накрываю щербатыми блюдцами, чтобы заварка лучше запрела.
– Есть хочешь? – спрашиваю я Павла. – У меня макароны с тушенкой остались.
Павел мотает головой.
– Не хочу. Ты завтра во сколько встаешь?
– Затемно. Разбужу охотников, потом схожу на вторую базу. Часам к восьми утра уже вернусь.
– Вот тогда и разбудишь меня, – весело улыбается Павел.
Я вешаю фотоаппарат на гвоздь и вспоминаю про неприятную историю с Глебом.
– Паша, мне твой совет нужен, – говорю я. – Помнишь того туриста с гитарой? Глеба?
– Это который на нас волком смотрел из-за Веры? Помню, конечно.
– Он сегодня приходил на базу с фотоаппаратом. А охотники как раз выпивали на улице, и он их сфотографировал.
– Зачем? – искренне не понимает Павел.
Ну, да. Сейчас не век сенсаций и сомнительных новостей. Люди еще не привыкли бесцеремонно совать нос в дела друг друга.
– Не знаю, зачем. Но он говорил, что числится корреспондентом в газете.
– Думаешь, он хочет отправить эти снимки в редакцию?
Я зажигаю керосиновую лампу и ставлю ее на стол. Пляшущий огонек освещает стол, а в углах кухни собирается густой сумрак.
Паша хмурится.
– В газете их, конечно, не напечатают. Но шум могут поднять. Ты есть на этих снимках?
– Нет, – отвечаю я. – Меня за столом не было.
– Все равно, история неприятная. А сам парень что сказал?
– Он сказал, что снимал птичку.
– Ты ему по уху не съездил?
– А смысл? – усмехаюсь я. – Не фотоаппарат же у него отбирать с пленкой.
– Правильно сделал, что не тронул его, – кивает Павел. – Хотя, жаль. Знаешь, давай-ка я утром с ним поговорю. Мне показалось, что долго хитрить и отпираться он не сможет – характер не позволит. Слишком вспыльчивый. Обязательно проговорится. Узнаем, что он задумал.
– Ты уверен? – спрашиваю я. – На тебя он тоже злится из-за Веры.
– Тем более, – твердо говорит Павел. – Все равно рано или поздно нам с ним придется поговорить откровенно. А чем раньше – тем лучше.
Я снимаю блюдца с кружек – с них на стол падают горячие капли испарины. Чай заварился отменно – он темно-коричневого цвета, а почти все чаинки разбухли и упали на дно.
– Вкусные пряники, – жуя, говорит Павел. – И свежие. А к нам в магазин такие не завозят. Охотники, что ли, угостили?
– Туристы, – улыбаюсь я. – Они у меня на базе от дождя прятались. Кстати, Вера про тебя спрашивала. Интересовалась, что ты за человек.
– И что ты сказал?
– Как есть, так и сказал, – смеюсь я.
– А она?
– А она попросила передать тебе записку.
Я достаю из кармана смятую бумажку и отдаю Павлу.
– Это ее номер телефона в Ленинграде. Так что…
Не закончив фразу, я многозначительно смотрю на Павла.
– Вот это да! – радостно улыбается Павел.
И тут же растерянно глядит на меня.
– И что мне теперь делать?
– Пригласить на свидание, – улыбаюсь я. – Паша, что ты как мальчишка? Чего ты растерялся?
– Ну, она же в Ленинграде живет, в институте учится. А я? Участковый в деревне.
– Откуда ты знаешь, что она из Ленинграда? Может, она точно из такой же деревни, а в Ленинград учиться приехала. И это телефон общежития. А ее фамилию я, между прочим, не спросил.
Я споласкиваю кружки под рукомойником и ставлю в сушилку.
– И вообще – какая разница? Захотите встречаться – найдете возможность.
– Тоже верно, – кивает Павел.
– Ладно, давай спать.
Я стелю ему на узком старом диване, а себе раскатываю на полу матрас. Спать остается всего часа четыре – и то, если, проснувшись, сразу выйти.
– Спокойной ночи, – говорю я Павлу и гашу керосиновую лампу.
Укрываюсь колючим шерстяным одеялом, закидываю руки за голову и смотрю в темноту.
Путевки я отметил.
Охотников встретил и разместил.
Лодки готовы.
Можно и поспать.
В последний момент я вспоминаю про будильник. Наощупь нахожу его в темноте, выставляю слабо светящуюся стрелку на половину четвертого и с треском проворачиваю ключ, заводя пружину. Ставлю будильник рядом с собой на пол, чтобы сразу дотянуться.
Потом закрываю глаза, расслабляюсь и проваливаюсь в уютную темноту.
Мысли еще крутятся в голове, но почти сразу уплывают далеко-далеко.
А через два часа над озером начинают грохотать далекие выстрелы.
Глава 6
Бах!
Бах!
Два выстрела почти сливаются в один.
На улице тревожно лают собаки.
Я с трудом выныриваю из сна, открываю глаза и вижу белеющий в темноте потолок.
