Старший соученик этого достопочтенного
Хм, раз уж его душа вернулась с того света, то, может, и все его редкие умения остались при нем?
Применив одно из заклинаний, Мо Жань ощутил, как в его теле заструился поток духовной энергии, по силе, впрочем, несравнимый с тем, что был раньше.
Выходит, прежняя мощь не перешла с ним в новую жизнь.
Это, однако, было не так уж и важно. Природа одарила Мо Жаня множеством талантов и острым умом, поэтому для него нет ничего трудного в том, чтобы вновь начать осваивать духовные практики. Кроме того, возвращение к жизни – само по себе необыкновенное, поистине чудесное событие, так что на небольшие помехи вполне можно закрыть глаза. Так рассудив, Мо Жань быстренько затолкал подальше вглубь себя свою темную натуру с ее торчащими клыками и, стараясь выглядеть как обычный юноша, радостно двинулся в сторону дорогой его сердцу духовной школы.
По улицам пригорода, где царствовало лето, то и дело с грохотом проносились повозки. Прохожие не обращали никакого внимания на Мо Жаня, который снова был юнцом. Порой какая-нибудь трудившаяся в поле крестьянка, которой случалось во время краткой передышки поднять голову, чтобы утереть пот со лба, замечала удивительно красивого юношу, и взгляд ее, прикованный к его фигуре, тотчас загорался живым блеском. Мо Жань же, расплываясь в улыбке, бесцеремонно глядел в ответ, пока замужняя женщина, густо покраснев, не опускала голову.
Под вечер Мо Жань добрался до городка Учан, откуда было рукой подать до пика Сышэн. Кроваво-красный диск солнца неспешно проваливался в вечернюю мглу, окрашивая в алый проплывающие над величественными горными пиками облака. Ощупав урчащий живот, проголодавшийся Мо Жань отправился по хорошо знакомому пути в один кабачок. Войдя, он подошел к стойке и принялся изучать красную дощечку, на которой черными иероглифами был выведен список подаваемых блюд.
– Хозяин! Мне курицу в кунжутном соусе, тарелку холодной говяжьей требухи, два цзиня[9] крепкой водки и блюдо нарезанной говядины.
В кабачке выпивала и закусывала куча народу, кругом стоял шум и гам, а на подмостках, обмахиваясь веером, стоял сказитель и, брызгая слюной от восторга, рассказывал историю пика Сышэн.
Мо Жань занял отгороженное занавеской из бусин местечко у окна и принялся за ужин, одновременно прислушиваясь к рассказу.
– Присутствующим прекрасно известно, что наш мир совершенствующихся разделен на два царства – Верхнее и Нижнее. Сегодня мы поговорим о самой выдающейся из духовных школ Нижнего царства – пике Сышэн. О, видите ли, еще сто лет назад наш город Учан был всего-навсего бедным полузаброшенным поселком. Причина тому – близость границы с подземным демоническим царством. Стоило солнцу закатиться за горизонт, как селяне тут же прятались по домам, не осмеливаясь и носу казать на улицу. Если же кому-нибудь требовалось выйти из дома в ночное время, по дороге он вынужден был непрерывно звонить в колокольчик, отгоняющий злых духов, а также разбрасывать пепел от сожженных благовоний и ритуальные деньги. При этом следовало идти быстро-быстро и на ходу выкрикивать: «Человека остановит гора, демона – бумага!» Ныне же – только взгляните! – в нашем процветающем городке царит такое же оживление, как и в любом другом, и все это благодаря покровительству пика Сышэн. Бессмертные мастера с этого пика взращивают свою духовную силу у самого входа в демоническое царство, на границе между миром живых и миром мертвых, не склоняясь ни в одну, ни в другую сторону. Несмотря на то, что школа была основана совсем недавно, они…
Эту историю Мо Жаню уже доводилось слышать столько раз, что его уши, казалось, вот-вот должны были свернуться в трубочки. Быстро потеряв интерес к рассказчику, он отвернулся к окну и стал рассеянно глядеть на улицу. В тот самый момент под навесом, растянутым недалеко от входа в питейный дом, он увидел нескольких человек, явно неместных, в одеяниях бессмертных даосов-заклинателей. К навесу подвезли накрытую черной тканью клетку, и представление началось.
Это было намного интереснее рассказа старика-сказителя, и странствующие даосы мгновенно завладели вниманием Мо Жаня.
– Подходите и взгляните! Детеныши древнего свирепого зверя писю[10], укрощенные нашими руками! Теперь они послушнее ребенка, могут развлечь вас веселым трюком и даже посчитать! Совершать поступки, достойные благородных героев, весьма непросто, поэтому просим почтенную публику поблагодарить нас монетой, а кто небогат – похвалой. Итак, глядите! Первое представление: писю показывают умение считать!
Заклинатели с криками откинули черную ткань, и взору ошарашенного Мо Жаня предстали сидящие в клетке диковинные звери, напоминающие медведей с человеческими лицами.
И они смеют называть этих послушных пушистых гималайских медвежат детенышами писю?
«Мелкое надувательство, ― подумал Мо Жань, ― этим сказочникам поверит только полный осел!» Однако не прошло и минуты, как вокруг даосов собралась толпа аж в два-три десятка ослов. Они хлопали в ладоши и вопили так громко, что даже посетители кабачка принялись с любопытством выглядывать из окон, отчего сказителю стало как-то совсем неуютно, но он продолжил:
– Нынешний глава школы пика Сышэн, прославленный…
– Превосходно! Еще, еще!
Воодушевленный сказитель перевел взгляд в сторону, откуда донесся этот возглас, и увидел раскрасневшегося от возбуждения посетителя, который, впрочем, смотрел отнюдь не на него, а на представление, разыгрывающееся у дверей кабака.
– Эй, а когда писю снова будет считать?
– О-о-о, ничего себе!
– Прекрасно! Блестяще! Пусть писю еще раз бросит яблоко!
Все гости заведения с радостным смехом столпились у окон, наблюдая за веселой суматохой снаружи.
– Уважаемый глава школы пика Сышэн больше всего известен своим веером, он… – продолжал робко бубнить сказитель.
– Ха-ха-ха! Писю с самым светлым мехом хочет отнять у меня яблоко и съесть его! Глядите, как этот зверек катается по земле!
Сказитель обтер лицо краешком широкого пояса. Губы старика дрожали от злости.
Взглянув на него, Мо Жань улыбнулся. Вытерев губы, он приблизил лицо к занавеске из бусин и дерзко крикнул:
– Вместо историй про пик Сышэн прочитай-ка отрывок из «Восемнадцати касаний»![11] Ручаюсь, все тотчас снова станут тебя слушать!
Старик понятия не имел, что за занавеской сидел молодой господин с пика Сышэн по имени Мо Жань.
– С-столь по-пошлым т-текстам не з-звучать в при-приличном о-обществе! – заикаясь, ответил сказитель крайне оскорбленным тоном.
– Считаешь, в таком месте, как это, собирается приличное общество? – хохотнул Мо Жань. – И как только язык повернулся!
С улицы внезапно послышался шум.
– Ох, какой быстрый конь!
– Наверное, это бессмертный мастер с пика Сышэн!
Пока народ обсуждал происходящее, со стороны пика Сышэн примчался вороной конь и молнией ворвался в самый центр маленькой площади, где шло уличное представление.
На лошади сидели двое: некто в черной широкополой шляпе с вуалью, так плотно закутанный в темный плащ, что было не разобрать ни его возраста, ни пола, и рядом – неуклюже сидящая в седле женщина лет тридцати-сорока с изрезанным морщинами лицом, явно многое испытавшая на своем веку.
Стоило женщине увидеть медвежат с человеческими лицами, как по ее щекам заструились слезы. Она кое-как спешилась и, пробравшись сквозь толпу на подкашивающихся ногах, рухнула на колени возле одного из «детенышей писю».
– Сынок! – прорыдала она, обнимая медвежонка. – Мой сыночек…
Столпившиеся кругом зрители обомлели.
– Э? – пробормотал кто-то, скребя в затылке. – Разве это не детеныши легендарного зверя писю? Почему эта женщина зовет его сыном?
– Неужто она – самка писю?
– Ого, невероятно! Самка сумела принять человеческий облик!
Пока невежественные местные крестьяне мололи чепуху, Мо Жань наконец сообразил, в чем дело.
По слухам, некоторые странствующие заклинатели обманом уводили маленьких детей, отрезали им языки, чтобы они не могли говорить, а потом обваривали их кожу крутым кипятком и приклеивали поверх ожогов шкуры диких зверей. Когда кровь сворачивалась, шкура намертво прирастала к телу ребенка, и со стороны он выглядел как настоящее чудище.
Эти дети были немыми и не умели писать; все, что они могли, – это позволять измываться над собой. Их заставляли показывать представления вроде «Писю считает», а при попытках воспротивиться били палками или хлестали плетьми.
Неудивительно, что Мо Жань не ощутил даже намека на темную энергию, которой «потела» нечисть. Эти «писю» были живыми людьми, а вовсе не чудовищами…
Пока он размышлял, всадник в темном плаще негромко сказал заклинателям пару слов, чем вызвал у них бурю негодования.
– Извинения? – заорал один. – Да я даже не знаю, как это слово пишется!
– И что с того, что ты с пика Сышэн? – орал другой.
– Не суй свой нос в чужие дела! – кричал третий. – Бей его!
И он бросился вперед, намереваясь намять бока «темному плащу».
– Ой-ой, как они с ним жестоко… – Мо Жань только усмехнулся, наблюдая за тем, как бьют его товарища по духовной школе.
Кидаться ему на выручку он не собирался. Еще в прошлом ему опротивела манера последователей этой школы повсюду выступать поборниками справедливости и чуть что, как полные идиоты, бросаться защищать всех подряд с клинком наголо. Стоило котенку какой-нибудь деревенской тетки Ван залезть на дерево и застрять, как эти остолопы тут же бежали снимать его оттуда. Словом, все последователи школы от прислужников до самого главы были полными недоумками.
Да, в этом мире творится много несправедливости, но почему это должно кого-то заботить? Пытаться что-то исправить – дело чересчур утомительное, так и помереть недолго.
– Начали, начали драку! Ого, ишь ты! Вот это удар!
Как внутри кабака, так и на улице толпились люди, жаждавшие присоединиться ко всеобщему веселью.
– Всей кодлой на одного, совсем стыд потеряли!
– Осторожнее, бессмертный мастер, сзади! Ой! Пронесло! Ай-ай-ай…
– Как ловко он уклонился!
Народу нравилось наблюдать за дракой, но Мо Жаню было скучно. За свою прошлую жизнь он повидал столько крови, что происходящее представлялось ему просто мышиной возней. Лениво отряхнув с одежды крошки от арахиса, он поднялся, собираясь уходить.
Спустившись, Мо Жань обхватил себя за плечи и прислонился к дверному косяку. Бой даосов с «темным плащом» был в самом разгаре; клинки свистели, рассекая воздух. Мо Жань окинул дерущихся насмешливым взглядом, не удержался и с досадой прищелкнул языком.
Какой позор.
Воители пика Сышэн славились удалью и бесстрашием, один такой стоил десятерых. А всадник в темном плаще сражался, мягко говоря, неважно. На глазах у честного народа странствующие даосы повалили его наземь, окружили и принялись яростно избивать ногами, а он все никак не желал приступать к решительным действиям.
Вместо этого он мягким и вежливым тоном воскликнул:
– Благородный человек решает спор словами, а не кулаками! Почему же вы не слушаете, когда я пытаюсь убедить вас проявить благоразумие?
Заклинатели, как и Мо Жань, лишились дара речи.
Про себя же они думали: чего? его избивают, а он про «словами, а не кулаками»? у него что, пампушка вместо головы, да притом совсем без начинки?
Мо Жань, однако, резко изменился в лице. В то мгновение у него голова пошла кругом; забыв вдохнуть, он вытаращил глаза, не в силах поверить своим ушам. Этот голос…
– Ши Мэй! – хрипло выкрикнул Мо Жань и бросился к всаднику.
Собрав в ладонях духовную силу, Мо Жань одним ударом расшвырял всех пятерых злодеев-заклинателей, после чего опустился на колени и помог подняться «темному плащу», сплошь покрытому отпечатками грязных сапог.
Когда Мо Жань вновь заговорил, его голос слегка дрожал:
– Ты ли это, Ши Мэй?
Глава 4
Двоюродный брат этого достопочтенного
Стоит пояснить: Ши Мэй – это имя, и оно не имеет ничего общего с иероглифами «шимэй», которыми обозначают младших соучениц.
Ши Мэй был мужского пола, и это не подлежало никакому сомнению, как и то, что он стал учеником наставника Чу раньше Мо Жаня, а потому являлся для него старшим соучеником. Причина, по которой ему досталось столь неудачное имя, крылась лишь в беззастенчивом невежестве главы школы пика Сышэн.
Ши Мэй был сиротой, которого глава обнаружил где-то в глуши и подобрал. В детстве он был крайне слабым и болезненным, поэтому глава решил, что стоит выбрать для ребенка имя похуже: оно будет отгонять от него злых духов и тем самым позволит ему расти крепким и здоровым.
От рождения очень красивый, кроха напоминал очаровательную девчушку, которую хотелось любить и защищать, так что глава, поразмыслив, дал ему свою фамилию Сюэ и назвал его Я. Иероглиф «я» означал «девочку» или «дочку», притом «внебрачную».
Сюэ Я рос и становился все прекраснее. Гладкое и нежное лицо, гибкий и стройный, как у девушки, стан. Само очарование, этот юноша к тому же был очень талантливым.
Для какого-нибудь деревенского мужика, может, и не зазорно носить имя, подобное «Сюэ Я», но где это видано, чтобы прекрасного во всех отношениях человека звали, к примеру, Гоудань, «сукин сын», или Течжу, «железный столб»?
Товарищам по обучению это имя всегда казалось несколько неподобающим, и мало-помалу они перестали звать его Сюэ Я. Впрочем, коверкать имя, выбранное самим главой, они тоже не могли, поэтому начали в шутку называть его «шимэй», «сестренкой-соученицей».
Устав слышать «шимэй то», «шимэй это», глава в конце концов попросту махнул рукой и, решив проявить чуткость, предложил:
– Сюэ Я, возьми и поменяй имя! Например, на Ши Мэй – с фамилией Ши, как в «наставнике», и с иероглифом «мэй» в имени, как в слове «невежественный». Неплохо, а?
И у него еще хватило наглости сказануть такое…
Какому нормальному человеку придет в голову выбрать для себя столь идиотское имя? Ши Мэй, однако, от природы обладал мягким и сговорчивым нравом. Подняв глаза на главу и встретившись с сияющим от счастья взглядом человека, искренне уверенного, что он совершил великое и доброе дело, Ши Мэй понял, что у него язык не повернется сказать и слово против. Пусть и себе во вред, но он не мог обидеть уважаемого главу, а потому опустился на колени и радостно поблагодарил его за новые имя и фамилию.
– Кхе-кхе… – Прокашлявшись, «темный плащ» отдышался и лишь после этого взглянул на Мо Жаня. – О? А-Жань?[12] А ты здесь откуда?
Нежный и ясный, подобно водам весенней реки, сверкающий ярче звезд взгляд, пройдя сквозь полупрозрачную вуаль, пронзил Мо Жаня в самое сердце. Одного лишь взгляда хватило, чтобы давно покрывшиеся пылью воспоминания Тасянь-цзюня вновь пробудились.
Это Ши Мэй.
Ошибки быть не могло.
В прошлой жизни Мо Жань был кровожаднее демона и безумнее злого духа. Какие бы благородные и красивые люди ни оказывались рядом с ним, какими бы давними и близкими ни были его друзья, все привязанности этого бренного мира он ни во что не ставил, и не было на свете ни одного живого существа, которым он бы желал дорожить.
Единственный человек, само совершенство, которому он был готов раскрыть свою душу, погиб до того, как Мо Жань смог его защитить.
Смерть этого человека оставила на сердце Мо Жаня незаживающий рубец, а глубокая печаль стала ядом, который было невозможно вытравить из глубин души.
Пока Мо Жань только постигал азы, добросердечный старший соученик дал ему то, чего он так жаждал, – отношения на равных, терпеливость и снисходительность. Так он постепенно занял самое важное место в сердце Мо Жаня. Именно с таким человеком он хотел бы плечом к плечу идти по жизни, но не считал себя достойным его дружбы. Мо Жань считал Ши Мэя слишком нежным и чистым, а себя – грубым и неуклюжим. Оказываясь возле него, Мо Жань опасался ляпнуть что-нибудь глупое или случайно пихнуть его в бок, поэтому просто стоял рядом как дурак и переживал, что вот-вот опозорит Ши Мэя перед остальными.
По этой причине в обществе Ши Мэя Мо Жань всегда вел себя предельно деликатно.
Когда же он наконец догнал своих товарищей в мастерстве и даже превзошел наставника, на которого в свое время смотрел с завистью, когда наконец свел счеты с врагами, встал на самой вершине и, заложив руки за спину, бросил презрительный взгляд на мир, расстилавшийся у его, самопровозглашенного Тасянь-цзюня, ног, – тогда Ши Мэя уже не было в живых.
Покойный стал для Тасянь-цзюня ярким лунным светом, озарявшим его душу; однако, как бы сильно тот ни тосковал по Ши Мэю и его доброте, по его ласковому и безгранично уважительному обхождению и по их искренней дружбе, тело брата-соученика давно было предано земле, а его душа переселилась в загробный мир, и вернуть Ши Мэя в мир живых было бы не под силу даже святым небожителям.
И тем не менее в эту самую минуту живой и здоровый Ши Мэй снова появился перед ним как ни в чем не бывало. Мо Жаню пришлось задействовать все внутренние силы, чтобы скрыть охватившее его волнение.
Поддержав Ши Мэя, Мо Жань помог ему встать и дрожащей рукой отряхнул его плащ от пыли.
– Боюсь представить, что бы они с тобой сделали, не окажись я здесь. Почему же ты бездействовал, пока тебя били?
