Дарья Сергеевна возвращалась с сыном к Степану по дороге вдоль поля. Марсианский закат отражался в лужах и стеклах домов с другой стороны.
– Мам, красиво здесь, да? – первый раз за несколько месяцев очнулся Славочка и шлепнул ногой по луже, разбрызгивая закат. – Так есть хочется. Мам, а ты утром вареники делала, да? В сенях пахло. С вишней, мам?
Дарья Сергеевна остановилась, взглянула сыну в исхудавшее лицо. В глазах ее застыли слезы. За долгие мучительные полгода он ни разу не попросил есть. В кожаном ремне каждую неделю делали новую дырку, ближе к центру, чтобы брюки хоть как-то держались на тощих бедрах. Куртка висела на нем, как на пугале, сделанном из старой швабры.
Она взяла его лицо в свои руки и, всхлипывая, стала покрывать поцелуями.
– Родной мой, деточка моя, тебе и правда легче? И супчик дома есть, и вареники, и пирог я испеку, все для тебя, мое золотце, сердечко мое, сладость моя…
– Мам, ну не плачь, пошли домой, быка бы сейчас съел.
Из дома выскочила всегда веселая Катюша. Славочка раскрыл объятия ей навстречу, она запрыгнула ему на шею, обвивая руками и ногами.
– А дядя Степа меня снова на лошадке катал!
Он кружил ее, как пушинку, теплый, любимый, нежный комочек, вечный кусочек радости. Он не представлял жизни без нее, перегрыз бы горло любому, кто решился бы обидеть сестру.
– Братан, да тебе полегчало! Все-таки Анка наша – мощь! Не зря к ней люди со всего мира прутся. – Степан был красный, оживленный, широкий душой: сегодня они сидели не в сенях, а за большим столом в комнате. С самоваром, с бутылью самогона, с блестящими, перемытыми Дарьей Сергеевной рюмками. Славочка ел как тигр, срывая зубами мясо с куриной кости, запихивая в рот одновременно все, что лежало на столе. Дарья Сергеевна лоснилась от пота и рюмочки самогонки, улыбалась, открывая зубы, и даже хохотала над сальными Степановыми шутками. Катюша сидела на коленях Степана, а он, обняв ее одной рукой, другой широко описывал круги, оживляя сцены из своей героической жизни и попутно сшибая со стола то тарелку с закуской, то рюмку, то уже полупустую бутыль.
Когда дети легли спать, они вдвоем остались за столом, и Степан вдруг сник:
– Дашунь, так вы завтра уезжаете, что ли?
– Уезжаем, Степ, уж и Катька школу пропускает, и Славочке, даст бог, придется в училище восстанавливаться. И болонка у нас там, надеюсь, не померла. Да и муж… – Она осеклась.
– Оставайся, Даш. Разве ж плохо тебе со мной? Ты – вот прям моя баба, Дашунь, тебе налей рюмочку – и ты на все готова, а хозяйка какая… Катюшу б здесь в школу отдали, а Славку б твоего в Ставрополь отправили… ну, там, на скрипке… или на чем он лабает?
– Лабает? В Ставрополь? Да ты в своем уме, Степан? Где ты, а где мой Славочка! Его Москва ждет, весь мир его ждет! – Она бросила стальной взгляд, от которого Степан мгновенно отрезвел и почувствовал себя нищим актером, сыгравшим за рубль ролюшку и выброшенным на улицу пинком под зад.
Дарья Сергеевна вымыла посуду и ушла спать в сени к детям. Степан остался один, допил бутыль и уснул, уткнувшись в миску с остывшими варениками.
Глава 4
Филизуг
Спустя месяц Славочкины суставы вернулись в прежнее состояние, боль ушла, пальцы стали подвижными. По нескольку минут в день он брал инструмент и пытался разыгрываться. Дарья Сергеевна, собрав старые и свежие рентгеновские снимки, приехала к медицинскому светиле, ворвалась без очереди в кабинет, потрясла у него перед лицом и шмякнула на стол проекции Славочкиных рук.
– Чашку держать не будет? – торжественно продекламировала она. – Да его в музучилище назад приняли! Вы все его еще узнаете! Доктора херовы!
Славочка пропустил больше полугода, его восстановили, но с потерей одного курса. За время болезни в училище пришел новый педагог – Филипп Андреевич Изугов, в прошлом преподаватель Гнесинки, непонятно зачем переехавший из столицы в провинциальный город. Он долго присматривался к Славочке и предложил перейти к нему в ученики от Анны Георгиевны Петросян, известной в Н-ске скрипачки. На общем собрании решение одобрили. Славочка стал заниматься под руководством Филизуга (так струнники за глаза прозвали москвича). Они, помимо уроков, встречались в свободных классах вечерами, и спустя год Славочка не просто набрал былую силу, но и продвинулся в технике настолько, что его сразу перевели с первого на третий курс. Сам Филизуг, весьма виртуозный музыкант, истово верил в Славочкину гениальность, и на концертах, в том числе филармонических, они чаще выступали дуэтом, передавая и подхватывая соло от одного другому, артистично улыбаясь, подмигивая друг другу, на лету меняясь смычками и исполняя другие, необязательные, но очень волнующие зрителей трюки. Филизуг был немолодой, высокий, одного роста со Славочкой, подтянутый, худощавый, элегантный, с крупными, некрасивыми, но выразительными чертами лица. В обычной жизни он носил голубые джинсы и свободные пуловеры с V-образным вырезом, темно-синий в крапинку шейный платок и дорогие ботинки с узким носом. Его будто бы вырвали из какого-то европейского будущего и сплюнули в Н-ске в конце девяностых, настолько он казался непровинциальным, незашоренным, непохожим на всех остальных. На выступлениях они стояли со Славочкой в смокингах и бабочках, стареющий, но еще сильный лев-отец и набирающий мощь молодой горящий лев-подросток – оба смотрелись восхитительно, купались во влюбленных глазах женщин, срывали неистовые аплодисменты, снисходительно принимали букеты цветов. Неудивительно, что Славочка во всем копировал своего учителя, обожал его талант, его свободу, проводил с ним большую часть жизни в репетициях, концертах, ресторанах, беседах.
Зимним вечером они занимались в большом зале училища (администратор оставила им ключи), с двумя роялями и помпезными шторами на холодных окнах, репетировали 1-й концерт Чайковского для новогоднего выступления. Филизуг аккомпанировал Славочке (он элегантно владел фортепиано, читая с листа), останавливался, возбужденно брал скрипку, показывал неудавшийся фрагмент, снова садился за рояль. Славочка был изможден концом недели, огромной нагрузкой. Пальцы заплетались, он хотел маминых фрикаделек и полноценного сна. Филизуг орал.
– Слава, проснись! Ты что, почувствовал себя охренеть каким гением (гнев Филиппа Андреевича был одухотворенным и высокохудожественным)? Ты четвертый раз долбишь эту вариацию, будто всаживаешь кол в вурдалака. Здесь любовь, Слава-а, любовь в ее чистейшем, кристаллизованном виде. Ты любил кого-нибудь, кроме мамаши и ее котлеток, инфантильный пупсик?
Славочка опустил скрипку, прикрыл веки. Филизуг стоял в эффектной позе, махал руками, фонтанируя сочными образами и матерясь. Перед Славочкиными глазами поплыли картины маленького зала музыкальной школы, тоже с двумя роялями Petroff, Аськины руки на клавишах, сумасшедшая энергетика, чувственность музыки из-под ее пальцев… О чем она думала в этот момент? Откуда была такая мощь любви в этой ушастой дурочке? Кого она любила? Своих драных кошек? Губастых рыбок? Славочка вновь физически ощутил запах подпушья на ее шее, прикосновение горячего языка… Как бы он хотел в ответ попробовать на вкус ее кожу… Если бы только в дверь не ворвалась мама и Аськины подруги… Славочку затрясло, закололо в суставах, он вскинулся, поднял скрипку и заиграл, через боль, через слезы, через дрожь, которая вплелась в мощное вибрато…
Филизуг заткнулся, подошел почти вплотную к играющему ученику, отодвинул пюпитр, вонзился глазами в его зрачки. Сквозь слезы увидел Славочкины влажные щеки. Увидел красную вспотевшую шею, пульсирующую вену. Славочка оборвал пассаж и бросил смычок…
– Умеешь любить, да? Умеешь любить, засранец? Кого, признавайся, ты сейчас целовал этим смычком? Кого, чертов ангел? – Филизуг колотился, как прокаженный.
– А-ась-ку, – прошептал дрожащий ученик. – Д-девочку из нашей музыкалки. Она ак-компанировала мне ин-ногда на клавишах.
Филизуг с силой выдохнул, вырвал скрипку из Славочкиных рук, положил ее на стул.
– Какая Аська, дебил? При чем здесь Аська? Ты что, не понимаешь, твоя миссия на земле – любить только музыку! Только музыку, в которую кутается Бог, когда устает подметать весь этот человеческий мусор. Плоть и кровь – это смрад, это вонь, это гниение, это похоть, это зависть и ханжество! Аськи, шмаськи, юльки, шпульки – сиюминутный мираж, который потрясет перед тобою сиськами пару юных лет, а каждое утро остальной жизни будет накидывать халат на увядающий лобок и провисшие ягодицы, упрекая тебя в равнодушии и отчуждении. Ты понимаешь, о чем я говорю?
– У вас был несчастный брак, Филипп Андреич, да? – Ошалевший Славочка сорвал с шеи бархатную подушку и вытирал ею потный лоб.
– При чем здесь мой гребаный брак? Да, он был неудачным. Дурным, конфузным, отвратительным. Поначалу она казалась мне эльфом. Я дрожал над ней, воспевал в каждом движении смычка. Каждое мое фортиссимо было прилюдным семяизвержением, и залы ревели, будто сами участвовали в акте нашей любви. Но со временем я к ней остыл, как остывают ко всему несвежему, потерявшему срок годности. Да, можно, давясь, зажав нос, заставить себя доесть, дожевать. Но зачем эта тухлая отрыжка наутро, несварение, отхождение газов?
– Вы ее бросили? – Славочка содрогался всем телом, оживляя в воображении физиологические сравнения Филизуга.
– Если бы, – Филипп Андреевич отошел к роялю, сел на стул и изящно закурил. – Она не простила моего охлаждения. Изменила мне с бывшим сокурсником (выдох седой струйки в воздух), неудавшимся скрипачом, но блестящим менеджером, надо отдать ему должное. Короче, с директором филармонии. Он подогнал ей недурного адвоката, она оставила меня без копейки. Практически вся московская движимость и недвижимость отошла к ней, а я – сирый и убогий – вынужден был скрываться от сплетен и позора в первом попавшемся Мухосранске. И вот я здесь! – Филизуг эффектно развел руками, как бы открывая занавес.
– Мне очень жаль… – пролепетал Славочка, – точнее, я счастлив. В общем, если бы не эта ваша Аделаида, я бы никогда не повстречал такого талантливого педагога.
– С чего ты взял, что она Аделаида? – поднял бровь Филизуг.
– Ну такую женщину, как вы описали, не могли назвать просто Аськой, как козу в деревне.
Филипп Андреевич раскатисто рассмеялся, утирая проступившие слезы.
– Говнюк, ты все же гений, не зря я решил вложить в тебя душу. – Он ослабил шейный платок и расстегнул пару пуговиц на рубашке. – Ее зовут Аделина!
– Да ладно? – прищурил глаз Славочка. – Вы надо мной издеваетесь…
– Ей-богу! Аделина Нимская! Может, слышал?
– Я не читаю светскую хронику, – потупился ученик.
– И не надо, мой дорогой. И не надо. – Филизуг встал и начал расхаживать широкими шагами по классу. – В общем, так. Настало время истинного признания. Еще несколько месяцев назад я приладил в своей съемной квартире веревку на крюк для люстры и подобрал подходящий по высоте табурет. Я искренне хотел удавиться. Но на следующий день в этой засиженной мухами шараге появился ты. И своими корявыми ручонками вознес к небу такую музыку, что я понял: Бог не покарал меня. Он направил старого ловеласа к человеку, который порвет этот мир своим талантом.
– У меня уже не кривые ручки, – обиделся Славочка, рассматривая еле видимые бугорки на суставах.
– Ты не слышишь меня, дебил, – оборвал его Филизуг. – Ты – уникум, понял? А я – проводник между тобой и Богом. Мы вместе сделаем такую программу, мальчик, от которой залы будут задыхаться, рыдать и молиться. Мы поедем в Москву, ты поступишь в Гнесинку, ты будешь блистать, а я буду твоей тенью, я буду твоим смычком, сынок… И когда-нибудь в мемуарах ты вспомнишь своего учителя… И да. Никаких Асек, Аделаид и Аделин. Отныне мы выше этого. Отныне мы – только МУЗЫКА… И зови меня просто Филом. Понял?
– Да, Фил… Только музыка…
* * *
Когда погас свет, Дарья Сергеевна, как всегда мерзнущая под окном, выдохнула: занятие закончилось. Она подошла к двери училища, вернулась к окну, потом снова к двери. «Ладно, хоть не по девкам шляется», – подумала Дарья Сергеевна. Через минуту дверь открылась сильным пинком, на улицу вышел Славочка.
– Мама, зачем ты тут?
– Сыночек, я как раз из магазина, – Дарья Сергеевна засуетилась.
– Какой магазин в десять вечера, мама! Почему ты ходишь за мной по пятам, мама? – Славочка сорвался на фальцет, швырнул на снег футляр со скрипкой, упал в сугроб и зарыдал. Мать кинулась, неуклюже приседая на опухших ногах (венозный застой прогрессировал), подняла инструмент, потянула сына за пальто.
– Пойдем, родненький, ты устал, дома супчик с фрикадельками. Все хорошо, Филипп Андреич не зря с тобой так долго занимается, он чувствует твой дар, он хочет, чтоб ты был известным…
– Мама, а ты знаешь, какой ценой придется заплатить за эту известность? – Славочка выл, лежа в сугробе, его пальто стояло колом и сотрясалось от рыданий. – Нужно отказаться от любви, от жизни, от Аськи…
– Ах ты божечки! Эка цена! – причитала Дарья Сергеевна. – Любовь-то я тебе дам, будешь плыть, берегов не увидишь. А Аська, коза-то еще драная, ваще тебе не сдалась! Умница, Филипп Андреич-то! Дело говорит. Пойдем, пойдем… суп остынет… великих ждет великое… Об Аське он печется, дуралей мой некормленый…
Славочка встал, вытер обледенелыми варежками слезы, расправил плечи и услышал слабую мелодию из кабинета, где они только что занимались с учителем. Филизуг играл Брамса. Концерт для скрипки с оркестром. Тонко, холодно, бесплотно, бестелесно. Как играют Богу, уставшему под вечер мести человеческий мусор. Славочка улыбнулся и набрал полную грудь морозного воздуха. Ушастой девочки за пианино, в которую он тыкал смычком, загорелой девушки с запахом персика, которую хотелось зацеловать до смерти, чувственной, наглой, земной Аськи со смешным козьим именем в его жизни больше не было.
Глава 5
Гардемарины с чехонью
Май перевалил за середину, надвигался школьный выпускной бал. Ася сидела вместе с Алкой, одноклассницей и подругой, в скверике перед давно потухшим фонтаном и ела жирную соленую чехонь, купленную у бабок на остановке девятнадцатого трамвая. На лавочке была расстелена «Волжская коммуна». В конце сквера у палаток разворачивалась драка.
– Опять рэкетиры к Кощею нагрянули, – констатировала Алка, отрывая зубами рыбий плавник.
– Чё у тебя с ним? – прожевывая прилипшую к зубам рыбу, спросила Ася.
– Да ничё. Козел он. И вообще, ты знаешь, кому принадлежит мое сердце.
Алкино сердце, как, собственно, и Асино, колотилось при виде одного из актеров в фильме «Гардемарины, вперед!»?[4 - «Гардемарины, вперед!» – мини-сериал, реж. Светлана Дружинина, 1987 год.], они любили его горячо и совместно, обсуждая каждую новость, которая выходила в газетах или передаче «Кинопанорама». Раз в месяц обе наведывались в районную библиотеку, брали в читальном зале пачку журналов «Экран» и садились за задний стол небольшой комнаты. Сначала листали свежий номер, прислонившись головами друг к другу, потом Алка доставала маленькую шоколадку «Россия» и начинала рьяно шуршать оберткой из вощеной бумаги и фольги. В это время Ася выдирала из журнала нужные листы с вожделенными фотографиями гардемарина для себя и Алки, а вечером они рассматривали трофеи, ревели и мечтали. Одно из этих фото, там, где актер, накачанный и бритый, с мечом в руке и геенной огненной на заднем плане, Ася вставила поверх портрета ахалтекинской лошади. Этот портрет в рамке под дешевой пленкой подарила ей на день рождения дорогая тетя. Ася любила тетю, любила лошадей, но Жигунова любила больше. Поэтому, выцарапав гвоздем пленку, она затолкала под нее кумира и повесила над столом.
Алка оказалась не столь изобретательной. Она клеила Жигунова прямо на обои, за что каждый раз получала скрученным полотенцем от матери Рины Ильиничны, которая растила ее одна начиная с первого внутриутробного месяца. Веня – биологический отец Алки, – узнав о беременности Рины, объявил ей, что нужно предохраняться, а не светлячков в небе считать. После чего хлопнул дверью и ушел «навсегда от тебя, дуры брюхатой». Рина перевесилась через перила балкона на десятом этаже и долго смотрела, как он бежал от подъезда к трамвайной остановке на другой стороне улицы. Хотела сигануть вниз. А потом вдруг собрала во рту всю слюну и смачно плюнула. Ровно в тот момент, когда плевок глухо шлепнулся о землю, Веня споткнулся и насмерть был раздавлен милицейской машиной. С тех пор с Риной, быстро ставшей в народе Риной Ильиничной, никто и никогда больше не спорил. Алку растили всем двором. Соседи баловали ее, совали пироги, конфетки, а Рина Ильинична, напротив, запрещала все: жрать сладости, встречаться с мальчиками, гулять с девочками, носить короткие юбки (жопу-то куда свою открыла!), пудриться, приходить после восьми вечера. Алка попирала все запреты. Обладая кустодиевскими формами, темноволосая, крутобровая, с белой, как у Снежной королевы, кожей, она с седьмого класса крутила романы, красилась наотмашь, знала всех владельцев ларьков в округе и нередко влипала в истории, от которых у Аси шевелились уши. При этом всегда была весела, независтлива и бескорыстна. Ася доверяла ей свои секреты.
– Знаешь, кого я видела? Клюквина! – сообщила Алка, догрызая рыбий хвост.
– Кто это?
– Ну который с тобой в музыкалке был. – Алка не училась в музыкальной школе, но знала от Аси все новости.
– Клюева?
– Ну да. Он на городском конкурсе выступал. Маман туда пригласили как профсоюзного работника, и она меня потащила. Он там на скрипочке своей пилил. С ним еще хрен какой-то модный возился. Ваще красивый, козел.
– Кто? Модный хрен?
– Не, Клюков твой.
– Он такой же мой, как и твой. Вообще странный он, знаешь. – Ася задумчиво обсасывала остатки мяса на рыбном скелете. – С одной стороны, пресный, как вот эта чехонь до засолки, ни запаха от него нет, ни цвета. С другой стороны, как начинает играть, вот прям дышать нечем, вот, знаешь, родила бы ему пятерых сыновей и всю жизнь пылинки бы с фрака сдувала. А потом придет в тонику, задерет свой подбородок надменный, и думаешь: как такое вообще в голову могло затесаться? Жлоб жлобом.
– Куда придет?
– Да неважно. Давай, заводи нашу.
Алка вдохнула, пафосно подняла в руке рыбий хвост и, дирижируя им, загудела на одной низкой ноте:
Тумба-тумба-тумба-тумба…
Ася закатила глаза и вступила первым сопрано:
Пли плиси тумба Ква, ква, ква А дерла мерла шерла Тумба-тумба-тумба-тумба Полевая, строевая, тум-ба-а-а!
Они громко захохотали, но осеклись, когда в центре драки, куда были вовлечены уже около пяти-шести мужиков, раздался выстрел. Алка резко встала.
– Сейчас Кощея порешат, пошли… – И рванула к сваре. Ася дернулась за ней.
В середине месива лежал Кощей с разбитым лицом, вокруг мялись плотные лысые братки.
– Вы чё, его убили? – завопила Алка.
– Да не, пуганули только, а ты кто, толстуха?
– Невеста его. Много должен?
– А ты чё, хочешь за него отработать? – Браток схватил Алку за руку.
– Оставь ее! – заорала Ася.
– А тебе чего, ушастая?
– Бутылочку воды продайте. После рыбы пить хочется. – Ася дебильно улыбнулась.
– После рыбы пивко надо пить. – Обстановка постепенно разряжалась, Кощей завозился, начал вставать на четвереньки. – Поехали, девки, с нами, все будет – и водичка, и водочка.
– Да не, в другой раз. – Ася резко толкнула Алку, и одномоментно они дали деру в сторону жилых домов, благо знали в своем районе каждую тропинку и укрытие.
– Смотри, как бегут, – рыгнул один из свары. – Одна такая цок-цок-цок – стройняга, а другая тыц-тыц-тыц – пышечка волшебная. Догоним? Чур, мне толстуху.
– Да не, поехали, потом отловим как-нибудь, – сплюнул другой, и толпа села в новенькую «шестерку», оставив Кощея корчиться на пыльном асфальте.
– Слышь, Алка, я зареклась с тобой ввязываться в приключения. – Они добежали до небольшого дворика, спрятались под балконом первого этажа и, тяжело дыша, включили кран, торчащий из бойницы подвального помещения. Зажурчала ржавая струйка воды. Ася умыла лицо, подождала, пока сольется ржавчина, и, сложившись в три погибели, припала губами к крану, сильно вывернув голову набок. Напилась, подпустила подругу. Алка смешно встала на четвереньки и тоже впилась в кран накрашенным ртом. Ася захохотала. Алка стояла как корова у водопоя и, захлебываясь, тоже давилась смехом.
