– Увидишь.
Режиссёр смотрел на эти приготовления с ужасом, наверняка думал, что мы его сожжём на этих плёнках, но пусть думает что хочет, мне на него плевать.
В этот раз он не режиссёр, а актёр, и роль эта будет у него последней.
Я вышел, что отогнать «марковник» подальше. Припарковал я его удачно, с торца дома, где есть окна только двух квартир: студии Режиссёра и первого этажа. Заглянул в окно на первый, но там не жили, уже всё заброшено, осталась только ржавая солдатская кровать и сломанные табуретки. Дом на отшибе, машину могли увидеть, но если жильцы не обращали внимания на то, что здесь творилось, то и эту тачку не «заметит», а алиби мы себе сделаем.
Перегнал поближе к магазину в квартале отсюда, там же увидел, как в эту сторону ехал Глеб на красной девятке. Машину он оставил рядом с моей.
– Так, надо алиби, – сказал я, пожимая ему руку. – Будет такое: ты работаешь против атамановских, сегодня опрашивал меня и Костю в качалке, искал моего брата, мы всё подтвердим, да и парни тебя там увидят.
– Какое алиби? – Глеб поморщился. – Для чего оно? Сначала надо убедиться, что он действительно… ну, ты понял. Седов приедет через час, если…
– Пошли, убедишься. Надень у входа, – я протянул ему перчатки.
Глебу хватило и минуты, что сделать выводы. Оглядел всё, проверил, молча подошёл к Режиссёру и начал бить, тот аж упал со стула. Бил недолго, но больно, потом выпрямился, отпил водки прямо из горла и посмотрел на меня:
– Как ты такой спокойный, Лёха? Меня трясёт! – он поднял руку. – Я бы его кулаками забил.
– А я тоже злой. Но в нашем деле чем меньше эмоций, тем лучше результат. А этот пусть ждёт, – я кивнул на Барсукова, которого Костя поднял вместе со стулом и поставил на место, – и помаринуется, – я наклонился к нему и прошептал: – Знаешь, в такие моменты жизнь перед глазами пролетает, я сам это видел. Но ты второй шанс не получишь. Это я его получил, чтобы у таких, как ты, его не было.
– Я вам заплачу, – простонал тот неразборчиво через кляп, но я всё же понял.
– Приступаем? – спросил я Глеба.
Мы продолжали приготовления. У нас есть опасные враги, против которых надо строить оборону заранее, и эта студия – один из её рубежей. Если у кого-то из бандитов будет связь с этим гадом, это здорово выбьет почву у них из-под ног.
Глеб выдохнул, пришёл в себя и достал из кармана пакетик с окурками. Необычные, с цветными фильтрами и коричневой бумагой.
– Это Поджига курит такие, – пояснил он. – В кабинете у нас сидел, дымил как паровоз. Я и набрал.
– Долго его прессовали?
– Не, адвокаты припёрлись и до начальства нашего добрались, велели отпускать. Но запугали его конкретно, – он усмехнулся.
Пару окурков он положил в чайную чашку, будто кто-то курил в неё. Потом мы устроили беспорядок, будто что-то искали. Это для того, чтобы когда сюда прибудет оперативно-следственная группа описывать труп, чтобы она сделала правильные выводы.
А вывод напрашивается такой: пришла братва выбивать деньги, раз Барсуков не заплатил за крышу. И не просто братва, а кое-кто конкретный: Поджига и Митяй, как его шестёрка. Да и не удивлюсь, если они могут друг друга знать. У бандитов часто бывает так, что нужно сделать какую-то грязную работу, не посвящая в неё «коллег», например, чтобы не делиться с ними. Вот и могут привлечь для наезда бандитов рангом поменьше. А Митяй такой работы точно не боялся.
– И что, правда, что Митяй хуже этого? – Глеб показал дёргавшегося Режиссёра.
– Не лучше, а в чём-то даже хуже. Забери пару образцов на улики, – я кивнул на коробку с кассетами. – Так надо, Глебка. Главное – он больше такого не снимет. Вот на это внимание лучше обращай, для чего мы это делаем. Чтобы в этой квартире такое не повторилось. И этот гад никому не навредил.
– Н-н-найти бы ещё, к-кого он п-п-приводил, – заметил Костя. – И по-по-подмогнуть бы деньгами.
– Можно, но только аккуратно. Костя, давай-ка компьютер заберём, ему без нужды, а мы поставим его, кому надо.
Мы работали, как следственная группа, только наоборот, не ищем следы, а сами создаём их. Действовали аккуратно, я подсказывал, что и как, кое-что изымали. Помог ещё отключить провода от системного блока, а то парни с компами раньше не связывались, не понимали, вот и дёргали кабель, идущий от монитора, и чуть не оторвали его.
Вскоре всё было готово, а по лестнице раздались тяжёлые шаги. В квартиру вошёл оперуполномоченный майор Седов и снял кепку, повесив на гвоздик.
Я сразу отметил себе не забыть её забрать. В квартире будет много следов, но наши оставлять нельзя.
Приглашённый Глебом опер Седов оглядел нас, а потом уставился на сидящего на стуле Барсукова. Тот подумал, что к нему пришла помощь, и взвыл, дёргаясь на стуле, требуя его развязать.
– И что это значит? – хрипло спросил опер, доставая пистолет. – Мужики, чё за произвол, б**? Мы так не договаривались.
– Артём Сергеич, погодь, – начал было Глеб, делая шаг вперёд.
– Я скажу, – я глянул на Костю и кивнул, чтобы он не нервничал. – Вернее, покажу. Смотри на всё внимательно, Артём Сергеич. А мы уже насмотрелись
Седову потребовалось больше времени, чем Глебу, он подошёл к делу обстоятельно. Засунул кассету в видеодвойку, глянул и сразу вытащил, осмотрел кровать, маску, потом сел за стол, глянул в альбом с фотками…
После этого взял бутылку водки, скрутил крышку и выпил прямо из горла. Пил долго, как обычную воду, долго, так только опера пить умеют. Надо будет эту бутылку протереть и выкинуть. Да и те места, куда он ходил, я приметил, осмотрим их, чтобы ничего лишнего не оставить.
Впрочем, потом можно будет передать ему, чтобы он сам здесь походил потом, когда начнётся расследование, и при всех оставил пару отпечатков.
– Я же знал, – нарушил Седов затянувшееся молчание. Голос глухой, но трезвый. – Знал тогда, когда он в первый раз попался, да вот ничего не сделал, – он выдохнул, – духу не хватило закончить, а потом не до этого стало, подумал, может, ошибаюсь, ёпрст. А вот если бы сделал всё сразу, ничего этого не было бы, – он стукнул кулаком по столу.
– А этих фоток может быть ещё больше, – сказал я, садясь напротив него. – И сейчас это можно предотвратить. Всё от нас зависит.
Рядом с собой я положил пакет, чёрный, тяжёлый. Это инструмент для работы нашего «Грома», сегодня пригодится.
– Короче, мужики, – он потёр руки. – Валите-ка отсюда, скажу, что вас здесь не было, и этот про вас ничего не скажет, – майор с угрозой посмотрел на Режиссёра. – А если скажет, ночевать он будет в СИЗО в общей камере с блатными. Прямо с порога объявим, кто такой и за что сидеть будет. Ох, они ему порадуются. Светой будет или Наташей.
– М-м-м! – взвыл Барсуков, пытаясь вырваться из пут.
– Да, ему там понравится, вот только есть нюанс, и не такой, как в анекдоте про Чапая, – я подобрал пустую бутылку, а Глеб закинул её в пакет, чтобы выкинуть её потом подальше и разбить. – Ты же знаешь, кто его тесть?
– Судья Дружинин. Да толку ему от этого? – Седов показал рукой на Барсукова. – Это дело ему не доверят, он – заинтересованная сторона.
– Он не будет, да, – я кивнул, – зато будет судить его знакомый, которому Дружинин скажет, как дело обстояло на самом деле. А скажет вот что: менты наняли бандитов, чтобы подставили честного человека. Доказательств конкретно его вины нет, скажут, что мы его привели сюда, а он тут впервые…
Костя встал позади Седова. Почуял, к чему идёт дело, и понял, как оно не должно закончиться. Я же ему говорил, почему мы позвали старого опера.
А всё просто. Чтобы показать, что справедливость в мире ещё осталась, только её надо добиться.
– Да и скажут, что доказательства получены незаконно, – продолжал я. – Дело ведь не заведено, никто не обращался с таким, спросят, по какому праву ты попал в жилище без санкции прокурора?
– Дело-то заведут, – Седов ткнул в альбом.
– Конечно, заведут после этих снимков. Но фигуранта надо будет искать, потому что про этого скажут, что он – честный человек, – я показал пальцем на Барсукова. – Прям кристальной честности, добрейшей души, тренер, с детьми работает. Мол, да как вы посмели его порочить.
– Он, честный?! – опер вспылил и взорвался. – Какое бы б**во у нас не творилось, никто его не отпустит! Никто после такого его не отпустит! Ни за что в жизни! Ты за кого нас принимаешь?! Это тебе не покушение на износ, где встречное написать можно! Это 134-я статья и 242-я! Это не хрен собачий!
– Артём Сергеич, – Глеб вздохнул. – Ты же сам столько раз видел такой произвол, ё-моё. Если связи хорошие есть, хрен что докажешь, это же кабздец, пишите письма. Статьи останутся, но вот конкретно этот тип может вывернуться. Могут сделать, что он тут – случайная жертва, а виноват кто-то другой. Мы, например.
– Позвони на работу, Сергеич – спокойно сказал я. – Пусть собирают следственную группу, а этого увози в РОВД. Посади его в обезьянник, а потом приедет судья, прокурор прибежит, начальник УГРО прискачет, ужаленный в жопу, будет угрожать тебе увольнением, хотя ты и так стаж выработал. Начальнику с главка звонить будут, требовать тебя наказать за превышение полномочий. Гада выпустят, а тебя будут заставлять извиняться ещё. А нас закроют, да и вообще, это дело могут на нас повесить, как Глеб говорит. Найдут доказуху, без проблем, разве долго, умеючи?
– И что предлагаешь? – спросил Седов сквозь зубы. – Есть правила…
– Если не нарушаешь правила, для чего ты дал мне наводку? – спросил я. – А я же через твоих знакомых пацанов его нашёл, и он к ним подходил, они его видели, но ума хватило не идти сюда. Деньги предлагал, конфетки давал, – я показал на вазу. – Ты же всем платишь после съёмок, да, мразь?
Барсуков отчаянно закивал.
– Он же считает, что им не навредил, что даже помог подзаработать, – произнёс я. – Мы для него бандиты, а себя он считает честным и добрым человеком. Прикинь, опер? И когда его отпустят, он уничтожит улики, а потом пойдёт на улицу и найдёт новых. Он не остановится никогда.
Я глянул на Костю, но тот и сам понимал, что я не просто так давлю на болевые точки опера. Тот и сам видел всё.
Седов опустил голову, посмотрел на альбом, потом резко поднялся и выхватил пистолет.
Но целился не в нас. Флажок предохранителя щёлкнул, а ствол нацелился прямо в лицо Барсукову. Тот заорал так, что стало слышно через кляп.
Но выстрела не было. Костя положил руку на пистолет и легко его забрал, просто потянув его в сторону вместе с кистью, легко вывернул. Не дело это, быстро поймут, кто стрелял – всё табельное оружие отстреливается, найти ствол, из которого выпустили пулю, будет легко, а заодно и его владельца.
Седов уставился на Костю с бешенством и собрался было кинуться на него.
– Постой! – громко сказал я. – Возьми это.
Он со злостью уставился на меня, а я подал ему пакет, что лежал рядом со мной. Внутри – наган, приготовленный вчера Костей для этого дела. Мушка спилена, вокруг ствола на проволоку и пластырь примотана обрезанная пластиковая бутылка, в которой был масляный фильтр.
Это самодельный глушитель. Для револьвера штука почти неэффективная, но у наганов была особенность в конструкции и ещё длинная гильза, которая скрывала пулю целиком, что давало хоть какую-то возможность стрелять с глушителем. Полностью звук не уберёт, но нам и не надо. Хватит и этого.
Седов взял револьвер с таким видом, будто вообще видел оружие впервые, и уставился на нас всех по очереди.
– Вот чё вы меня сюда притащили. Повязать на крови, – мрачно проговорил опер.
– А это ты сам решаешь, – сказал я. – Мы же только предлагаем тебе варианты. Можешь уйти, оставив всё нам, потом приедешь на труп по вызову. Можешь попробовать дать делу официальный ход, но ничего не выйдет, как я и говорил. Я уже сказал тебе много, пытаться разжалобить и про детей напоминать не буду. Ты и сам всё видишь. Решай! – я сел поудобнее.
– И кого вы гасите? – спросил он. – Вы же не только за ним пришли, другие были же, да?
– Только тех, кто думает, что им ничего за это не будет, – хрипло сказал Глеб. – Решай сам, Артём Сергеич. Но кинотеатр сегодня точно закроется. Пишите письма, да не поможет, закрыто навсегда.
Барсуков снова замычал со своего места, но на него никто не смотрел. Костя Левитан сложил руки, он разволновался, и говорить сейчас толком не мог.
– У нас фирма, – произнёс я. – А наши клиенты – те, кого ты засадить не сможешь никогда, Сергеич. Или для кого тюрьма – дом родной. Много таких видел? Лично я – да. Со всеми не разберёшься, но кого-то, самых наглых, мы зацепим. Да и мы редко сами встреваем. Куда чаще – они друг друга гасят сами. Вот как недавно Рустемов прикончил двоих сообщников, или как кто-то хлопнул Зиновьева.
– Вот оно чё было, – Седов хмыкнул.
– Или ты помнишь те немнухи, про грабежи женщин и следы ударов молотком? – спросил я и заметил узнавание в его глазах. – Разве ты не думал, что это серия? И задай вопрос, почему эта серия больше не продолжается?
– Серия была? – устало спросил он. – Кто-то их долбил?
– Сам слышал. Вот, я перед тобой открылся целиком, – я развёл руки. – Теперь уязвим, но это я говорю только тебе. Потому что знаю, что ты такой же, как я. Что спать не можешь долго по ночам, ворочаешься, зубами скрипишь от досады, а нихрена сделать со всем этим не можешь. А когда просишь кого-то дать показания, ты же понимаешь в глубине души, что если не выйдет засадить злодея, то свидетелю отомстят. Разве я не прав? Ты об этом не думаешь?
Думает, я знал, о чём он думает, потому что сам думал об этом ночами большую часть своей сознательной жизни.
Седов смотрел на меня долго, почти не мигая, я его взгляд выдерживал. Мы молчали, а на вопли Режиссёра внимания никто не обращал. В любом случае он свою роль сыграл и больше нам не нужен.
Старый опер закурил, отошёл к раковине, чтобы пепел ссыпать в слив. Курил долго, о чём-то думал. А потом мимоходом, как бы невзначай, он вскинул оружие.
– М-м-м! – издал Режиссёр свой последний вопль, пуча глаза.
Пф-ф!
А громкий звук, но всё равно не такой, как выстрел без глушителя, да и свалившийся вместе со стулом Барсуков грохнулся громче.
Даже если кто-то и услышит через стены, то не поймёт, что это был выстрел. Подумают, что, может, покрышка где-то лопнула или лампочка, или кинескоп телевизора кто-то разбил на помойке. Не такой это резкий звук, чтобы напугать.
Вся конструкция с глушителем повисла на стволе. Опер протёр платком деревянную рукоятку и спусковой крючок, но больше для того, чтобы успокоить себя, всё равно отпечаток оттуда хрен снимешь.
Пистолет он бросил к трупу. Я даже не смотрел туда, отметил только, что гад готов, а выстрел меткий.
И стало легче. Пусть я не успел к самому началу деятельности режиссёра Барсукова, но всё же папки со снимками сейчас не такие толстые, и коробок с кассетами не так много, как в момент его ареста в мою первую жизнь.
Мы успели сделать много. А дальше – будем работать ещё, ведь Барсуков – не самая опасная тварь в этом городе, есть и хуже. И они не сидят на месте, тоже придумывают свои интриги, чтобы заработать и избавиться от тех, кто для них опасен.
И мы тоже готовимся…
* * *
В это же время, район магазина запчастей
Красный джип «Рэндж Ровер» ехал по разбитой, как после бомбёжки, дороге. За рулём сидел Матафон, низкорослый и очень худой парень лет двадцати пяти в спортивном костюме, а на заднем сиденье развалился Игорь Парыгин, он же Поджига. Бригадир, тоже в спортивном костюме, сидел, играя бензиновой зажигалкой.
– Ну и чё пацаны говорят? – медленно спросил он с блатным выговором и зажёг огонёк, крутанув колёсико о ладонь.
– Так чё, сидели у Гоши Чёрного на точке, – у Матафона был глубокий бас, совсем не сочетающийся его с внешностью, – пиво пили, обсуждали, чё за дела с Наумом. Пила ментов знакомых поспрашивал, говорят, пулю вытащили, что у Наума в башке была.
– И чё? – Поджига смотрел в окно.
– Так его походу мент мочканул, ствол у него этот нашли, сравнили пули, всё бьётся.
– Чё за мент?
– Тот, который этого пидрилу крышевал, Мажора, и остальных барыг, в нашем районе дурь толкали, козлина.
– Не, фамилия какая у мента? – бригадир напрягся.
– Да не помню я, Игорян. Лысый он такой, на «Крузаке» белом ездил. Вот, короче, Гоша и говорит, что Коршун не при делах, а вот Наума то ли менты мочканули, то ли…
– Да Гоша порожняк гонит! – вскричал Поджига, вскидывая обе руки. – Овца он беспонтовая, обосновать передо мной не может, только втихушку, как крыса, собирает про меня…
– Да ничего он про тебя не говорил, – удивился Матафон. – Отвечаю.
– Это при тебе не говорил. Коршуна давить надо, он точно Наума сдал или мочканул.
Поджига откинулся на сиденье, щёлкнул крышкей зажигалки и задумался.
