– Да хватит уже сценарий свой гнать! – раздражился я. – Я здесь не на экскурсии и не на съёмках.
А, кстати, про съёмки… Я внимательно осмотрел комнату. Под потолком висел круглый купол светильника. На бело-серой стене – выцветший портрет Ленина под треснувшим стеклом. У окна стоял крашеный на несколько раз большой сейф, чуть поодаль – пожелтевший шкаф с папками. Здесь всё было подобрано очень толково, включая репродуктор радиоточки, и висящее на стене зеркало в тёмной деревянной раме.
На столе стоял старый массивный телефон из чёрного пластика. Такие в фильмах про войну показывают. Стол тоже был старый. Всё прямо очень натурально сделано и мест, где можно разместить видеокамеру просто миллион.
Я пристально, испытующе посмотрел на председателя.
– Откуда ты такой взялся? – усмехнулся он. – С луны что ли свалился?
– Из ЦРУ, – отрезал я. – Заканчивай, Тихон Николаевич, свой телемарафон. Знаю я, чем вы тут занимаетесь. Отлично знаю.
Тот удивлённо поднял брови и пару раз моргнул. В этот момент хлопнула входная дверь и в коридоре раздались шаги.
– Ладно, – сердито кивнул я. – Каши с тобой не сваришь, я вижу. Мне позвонить нужно. Телефон работает или бутафория?
– Не работает, – пожал он плечами. – Обрыв на линии. Третий день уже кукуем.
– Достал уже, честное слово со своими играми! Какое число сегодня?
– Девятое с утра было…
– Да? А чего ж ты не на параде тогда? С днём Победы!
Он нахмурился.
Ну, потому что это был полный бред и не понимать он не мог. Меня отправили на пенсию одиннадцатого мая, в субботу. Вечером я встретился с Максом в баре. Потом случилась заварушка. Значит, сейчас должно быть минимум двенадцатое. А если предположить, что заварушка была не вчера, то, может, тринадцатое и даже четырнадцатое, но уж никак не девятое.
Я покачал головой.
– Девятое сентября, – добавил он.
– А-а-а, – с иронией в голосе кивнул я. – Ну, ясно. Семьдесят седьмого года.
– Точно…
Я подошёл к столу председателя, сорвал телефонную трубку, приложил к уху и услышал тишину. Телефон действительно не работал. В это время в кабинет кто-то зашёл. Я обернулся и увидел милиционера.
– Здорово, Николаич, – прищурился мент.
– Здорово, Михалыч, – спокойно ответил председатель.
– Есть мобильный? – спросил у него я.
– Чего?
– Понятно, – кивнул я и повернулся к милиционеру. – А у тебя, Анискин?
Он тоже был усатый. Щуплый, злой, лет тридцати, с пшеничными волосами, выпуклыми водянистыми глазами и красными веками. На Анискина из кино он явно не походил, но должность имел, вероятно, такую же. Участковый.
– А кто это у нас такой? – несколько игриво проговорил он и изогнул правую бровь.
– Да вот, – усмехнулся председатель, – сотрудник ЦРУ, Григорий Андреевич Стрелец. Вербовать меня пришёл, а заодно навести справки о Максиме Хватове. Ты не слыхал про такого?
– Нет, – нехорошо усмехнулся тот. – Про Хватова не слыхал, а вот про Стрельца слыхал, ещё как слыхал. ЦРУ, значит? Отлично, выходит скоро премию получим за задержание шпиёна… А я-то думал он студент. А оно вона, как оказалось. Все считали, что его с остальными студентами на уборку прислали, а он председателя вербовать приехал. Понятно.
– Выходит, что так, – заулыбался председатель. – Но, судя по тому, что голова в крови, не всё гладко в шпионской судьбе.
– Ага, – осклабился мент. – В ЦРУ его не учили, что у русских есть секретный приём, рессора от трактора «Беларусь» называется. Или чем там тебя приложили? Этот Стрелец, вчера в клубе подрался с шабашниками. С одним шабашником, с Мурадяном. Нос ему сломал, между прочим.
– Это он по личному поручению президента Картера, – усмехнулся председатель. – То-то я думаю, чего у него башка в крови. Выпытывал у шабашника Мурадяна, где агент Хватов прячется.
Они засмеялись, а вот я нет. Фамилия Мурадян вспышкой опалила мозг. Я прищурился, пытаясь понять, что здесь происходит. Это что, сюрприз от Макса? Вряд ли… Откуда вообще ему было знать? Нет, истории про ту давно забытую драку с шабашником Макс точно знать не мог. Да ещё и фамилию. Я и сам не помнил, что того придурка Мурадяном звали. Пятьдесят лет прошло, срок немалый. Так что никак не мог Макс знать об этом. Так откуда этот лейтенант знает?
– Пошли, Стрелец, – ухмыльнулся мент. – Будем протокол составлять. Заявление на тебя написали.
– Мурадян что ли написал? – уточнил председатель.
– Ну, а кто? Он, конечно. Иди сюда, я сказал.
Вот же Петрушка, пытается изображать настоящего мента. Бред какой-то. Я тряхнул головой, прогоняя морок, и почувствовал боль в затылке. Она накатила волной, а лейтенант с воспалёнными глазами шагнул ко мне.
– Пошли, тебе говорят!
– «Пошли», – усмехнулся я, – это когда послать просят. Тебя послать, Михалыч? Я правильно понял?
– Чё? – выпучил он глаза.
– А если приглашают пройти, говорят «пойдём». Запомнить довольно просто, если не хочешь, чтоб тебя посылали постоянно.
Председатель засмеялся.
– Я тебя сейчас так пошлю, говнюк, – озлобился мент и бросился ко мне, пытаясь вцепиться в руку. – Умник!
Я не стал его вырубать, просто ухватил за мизинец и резко вывернул, загибая в сторону и заставляя участкового изогнуться всем телом так, будто он резиновый. Впрочем, я тут же его отпустил, только немного подтолкнул. Ему даже больно не было. Почти. Но он от неожиданности резко вскрикнул и широко шагнув, чуть не упал.
– Ах, ты!!! – возмущённо заорал он. – Я при исполнении!!!
Я на него даже не взглянул. В этот момент все мои мысли смешались и разлетелись, выстрелив, как конфетти из хлопушки. И сердце ухнуло, и земля – из-под ног, в общем, всё это. Пока я усмирял мента, сам сдвинулся в сторону и сейчас оказался перед зеркалом.
И из этого старого, в тёмных пятнах и патине, зеркала на меня смотрел… я. Это, вне всяких сомнений, был я, собственной персоной, только почему-то очень и очень молодой. Прямо юный, как на фотографиях в мамином альбоме…
В этот момент ко мне ринулся разъярённый участковый и я… я вспомнил!
– Гуськов! – удивлённо воскликнул я, извлекая из клочков ваты его фамилию. – Лейтенант Гуськов! Ты же Гуськов, да?
– А? – опешил тот, и я, воспользовавшись замешательством, потянул его к себе и поставил рядом, чтобы можно было видеть его в зеркале.
Странно… он был одинаковым и в натуре, и в зеркале. А вот я по-прежнему в зеркале выглядел желторотым юнцом…
Шиза…
Трындец, вот так внезапно подкралась шиза. Или деменция. Или психотропные. Раз была операция, могли какую-нибудь гадость вколоть… Чего-чего, а гадостей разных существует великое множество. А может, я уже давно ку-ку, поэтому меня и выпнули на пенсию?
Я поднял руки и внимательно их осмотрел. Они были грязными, но да… вроде молодыми. Я похлопал себя по животу и бёдрам. Комплекция у меня не менялась, за пятьдесят лет я не раздобрел и мышцы до сих пор имел железные, так что… Расстегнул клетчатую ковбойку. Седины на груди не было, кожа выглядела гладкой и упругой. Вещества или шиза? Скорее, всё-таки вещества…
Председатель и участковый ничего не говорили, только ошарашенно наблюдали за моими действиями, а из репродуктора продолжал литься жизнерадостный голос:
Верх-Исетский завод по праву называют ветераном уральской промышленности, предприятием славных традиций. Свыше трёх тысяч тонн проката сверх задания выдал коллектив предприятия с начала года…
– Короче, – нарушил оцепенение лейтенант Гуськов. – Хватит дураком прикидываться, двигаемся в сторону отделения. Стрелец, слышишь меня?!
Я только головой качнул, продолжая размышлять.
– Быстренько-быстренько! – начал распаляться он. – На выход, я сказал! У тебя хулиганство уже имеется, не доводи до воспрепятствования представителю власти! Ты чё не понял?!
– Отстань, Гуськов, – отрезал я. – Не хватало мне приказы воображаемых существ исполнять. Сгинь, видение юности. Химера многословная.
– Ну ты напросился! – взорвался он. – Это я тебе точно так не оставлю!
Лицо его сделалось красным, а глаза из орбит полезли.
– Я тебя предупреждаю, Стрелец! Шутки кончились! Ты задержан!
Я хмуро и раздражённо глянул и шагнул в его сторону.
– Стоять! – нервно воскликнул он отскакивая. – Стоять! Я предупреждаю! Я стрелять буду!
Рука его легла на кобуру, прицепленную к поясу, и пальцы начали остервенело дёргать застёжку.
– Заело что ли? – усмехнулся я.
– Ты у меня щас посмеёшься!
В этот момент в комнату ворвалась крепкая баба. Она влетела, как огненный вихрь, с грозным видом оттолкнула Гуськова в сторону и кинулась прямо ко мне.
– Вот ты где! Не соврал значит Данилка пастух. Ну всё, студент! Кранты тебе! Я с тебя живого точно не слезу!
3. На деревню дедушке
Эту бабу я помнил. Такое, как говорится, не забывается. Гавриловна, конечно… человек-тайфун. Надо же…
– Ну, – улыбнулся я, – добро пожаловать на вечер моей памяти. Как вчера всё было.
Вата начала рассыпаться, и на меня нахлынули воспоминания. А неплохая штуковина… Ну, та, что враги человеческие мне кололи.
– Гавриловна! – воскликнул председатель. – Оставь парня в покое! Глянь, у него вся спина в крови и полголовы нет, его в медпункт надо.
– А я сейчас и вторую половину оторву! – рявкнула она. – Но сначала яйца!
– Он под арестом! – вступился за свою добычу участковый, но Гавриловна на него даже не взглянула.
– Доставай хозяйство! – напирала она на меня. – Рвать буду! Вот этими руками!
Она сунула мне практически в нос свои натруженные изработанные кряжистые ручищи, огромные, как богатырские дубины.
– Рвать-то зачем? – засмеялся я.
– Ты чё ржёшь, жеребец городской? Ты чё ржёшь? Я тебе сейчас поржу, я тебе поржу, я тебе…
– Так, ну-ка немедленно прекратить балаган! – вскричал рассерженный неуважительным отношением участковый. – Стрелец, на выход, а ты Гавриловна… ты того… в сторону отойди.
– А ты стрельни в меня, – с вызовом бросила она. – Ну? Чё? Боишься, что не попадёшь из огурца?
– Из какого огурца?! – опешил он.
– Из такого, немазанного и сухого! Из того, что ты как закусь с собой таскаешь. Вон, шары красные, залил с самого утра! Представитель власти, мать твою за ногу! Думаешь, никто не знает, что у тебя огурец в кобуре, как в том фильме?
– Ты… ты… ты доиграешься! Увидишь, какой там огурец! Сейчас вместе со Стрельцом в камеру посажу.
– В какую? – громко захохотала она. – Не смеши меня! Алкаш!
– Нет, это прям «Солярис» какой-то, – помотал я головой и поморщился от боли.
– Короче, студент, ты тут умными словечками не жонглируй. Ты Галку мою спортил?
– Кто сказал? – чуть приподнял я брови.
В кабинет зашёл пожилой сухонький дядечка, похожий на бухгалтера, в очках, замотанных синей изолентой. Он встал в сторонке и начал вникать в происходящее, поочерёдно и крайне внимательно разглядывая всех участников собрания.
– Чего, Пётр Петрович? – спросил председатель.
– Мне подписать, но я не тороплюсь, вы продолжайте, товарищи, делайте своё дело.
– Какая разница, кто сказал! – горячилась Гавриловна. – Спортил или нет, отвечай! Только правду, смотри! Не дай тебе Господь соврать!
– Так у Галки и спроси, – пожал я плечами.
– Нет, поглядите на него, товарищи дорогие! – всплеснула она руками. – Как петушка своего из клетки выпускать, так это мы пожалуйста, а как ответ держать, так за девку прячемся? Это что же делается такое, люди добрые?
– Тебе кто сказал про меня с Галкой? Мурадян? Ну, так с ним и разбирайся, я за его слова отвечать не буду.
– У меня разговор простой, спортил девку – женись, паскудник!
– Антонина Гавриловна, приди в разум! – покачал я головой. – Ты чего творишь? Бегаешь по селу и на дочь свою честную клевещешь? Ну, мать! С такой матерью и Мурадяна не надо никакого.
Она, обалдев, открыла рот и смотрела на меня выпученными глазами. Остальные тоже. Немая сцена, практически. Пятьдесят-то лет назад я не нашёлся, что ей ответить и бегал от неё до конца работ. Глупый был, неопытный. Заступился на танцах за девушку, а там и закрутилось. Её, конечно, в джип никто не запихивал, но и без джипа ситуация аховая была.
– Ты чё несёшь, студент! – наконец, вымолвила она.
