Я расслабилась и сказала, что он прав.
– Как цвет изумрудов или травы по весне? – не унимался «соблазнитель».
– Как цвет дохлой жабы.
Хуго басисто рассмеялся, схватившись за живот. Его деревянная кружка шлепнулась на пол, расплескав эль по висевшим внизу сковородкам.
Я искренне улыбнулась. Этот мужик мне нравился. Простой и довольно смелый. Душой не кривил. Славный бородач и шикарный повар.
– Ты мне нравишься, девочка! – заявил он, будто прочитав мои мысли. – Оставайся на ночь. Дам тебе лучшую комнату. В счет этого золотого.
– Благодарю, Хуго! Но давай лучше в счет этого золотого исключим твои обольстительные шуточки?
Он поднял руки.
– Сдаюсь и каюсь! Не могу удержаться, когда вижу молодую красавицу. Привычки не пропьешь.
– А ты постарайся. – Я кивнула на эль. – И вернемся к тому, где закончили.
– Спрашивай, девочка! Я весь внимание. – Хуго налил себе новую кружку, обошел стойку и сел на соседний стул.
Ходить вокруг да около уже не было смысла. Солнце садилось. Мне пора выдвигаться в путь.
– Недалеко отсюда есть домик. В нем живет Вейж. Ты знаешь его?
– Знаю, конечно. И жену его знаю.
– Между их домом и деревней есть утес, а на нем пещера. В ней кто-то жил. Ты знаешь, кто это был, Хуго?
Он удивленно почесал бороду.
– Я и о пещере-то впервые слышу.
Не густо сведений.
– Когда к вам в последний раз приходил кнарк?
Всего лишь одно слово из пяти букв прямо на глазах заставило брутального мужика побелеть и, кажется, еще больше поседеть. Кровь отлила от его лица, а челюсти непроизвольно клацнули.
Тяжело сглотнув, Хуго тихо ответил:
– Три недели назад.
– Как кнарк выглядел?
Глаза Хуго расширились еще больше. Зрачки чуть ли не вылезли за границу карей радужки.
– Э… Он выглядел…
Значит, кнарк был мужчиной и не я собирала тут дань три недели назад.
– Спасибо, Хуго! Теперь мне пора.
Ничего не поняв, напуганный бородач наблюдал, как я накинула плащ, подхватила седло и направилась к выходу.
– Последний вопрос. – У двери я обернулась. – Кто продаст мне лошадь?
Ему, похоже, до сих пор было сложно связывать слова, поэтому Хуго просто указал пальцем в правую сторону и еле выдавил:
– Предпоследний дом. Старик Тургас.
Услышав это имя, я вышла из «Трактира».
Начиналась пурга. Снежинки закручивались в маленькие вихри, а те затягивались в приличную метель. Значит, скоро потеплеет и мой будущий конь не замерзнет насмерть.
Старик Тургас оказался ворчливым скупердяем. Пока я молча доставала золотой из мешочка, он раз двадцать сказал, что никакую лошадь мне не продаст. Разок обозвал оборванкой – не знаю, по каким признакам я походила на оборванку – и трижды угрожал прирезать меня прямо в конюшне.
Но стоило старикашке узреть блеск золота…
Из деревни Рокша я выехала верхом на лучшей лошади из всех имеющихся у Тургаса. Вороной красавец быстро принял новую хозяйку и послушно следовал моим движениям.
Вместе с лакомствами для лошади я также получила солидный кусок вяленой говядины и новую черную накидку на медвежьем меху. Мне она была без надобности, но старик разве что душу мне не продал за золотой. Пытался впихнуть мне все, что ему попадалось на глаза. В итоге, взяв со старика слово, что прежний плащ он отнесет Ясналии, я согласилась на новый.
Пурга усиливалась. Липкий снег сбивался в юркие ураганы и рассыпался поверх сугробов, как пена. Ноги лошади утопали в снегу по голень – мы двигались медленно, но конь не противился непроторенной дороге.
Солнце село. Лес погрузился во мрак. Но как это может остановить того, кто видит в темноте и намеревается как можно скорее попасть в Таццен?
Это место называли Городом Мудрости. Так Вейж рассказал. И в Таццене, в главном его храме Харсток, хранились портреты всех правителей Баата. До Беспросветной войны Харсток был главной защитой горожан. Замок имел самостоятельную оборону и мог годами выдерживать осаду. Но после войны в нем не осталось ни одного рыцаря, и замок превратили в склад самого ценного, что осталось в мире: книг, монументов и других произведений искусства, древних рукописей и портретов всех королей, когда-либо правивших Нефритовой империей.
Мне было необходимо взглянуть на один из этих портретов. Ведь я как-то связана с человеком, изображенным на нем.
С большим удовольствием я стянула очки, и мы с моим новым спутником скрылись вместе с вьюгой под покровом ночи.
Глава 3
– Ты из Эбиса, шоль? – спросила толстая хозяйка таверны под названием «Цветущая липа».
Стянув намокший от снега капюшон, я кивнула ей и села за единственный свободный стол сбоку от прилавка.
Этот трактир был больше, как и сама деревня. Центральная дорога привела к большой развилке, и вдоль каждой нескончаемой чередой тянулись крошечные домики. Детей в округе было много: они бегали и кидались снежками. А в Рокше я не видела ни одного юного лица.
Шла я сюда долго, и почти всю дорогу валил снег. Одежда не просыхала, конь негодовал, костер горел еле-еле и быстро потухал.
Вяленое мясо опротивело уже на пятый день, но пришлось довольствоваться им еще столько же – у меня не было лука и стрел, чтобы добыть грызуна или редкую птицу. И последние три дня я питалась лишь снегом и жесткими кедровыми орехами.
Днем завывала вьюга, а по ночам – голодные хищники. Они выли, беспокойно метались, но ни разу не приблизились ко мне или к лошади. Что-то отталкивало их. И это «что-то» было запахом кнарка. Волки и медведи боялись меня больше, чем голодной смерти, но их вой мешал спать. Все эти долгие ночи я лишь погружалась в тревожную дремоту, но так ни разу не провалилась в глубокий сон.
Однообразие зимнего леса утомляло. Сосны сменяли кедры, кедры сменяли ели, ели сменяли сосны. Деревья тянулись так высоко, а кроны их разрослись настолько густо, что даже в полдень в лес просачивались лишь жалкие крохи света.
Когда я увидела первые домики, то ощутила прилив искреннего облегчения. Голод, злость и недостаток сна были единственным, что занимало мой разум сейчас. Все разговоры и вопросы будут после. А сейчас лучше, чтобы никто мной не интересовался. Вся мощная энергия во мне требовала подпитки, отдыха и тишины. Кнарк был силен и вынослив, да, но нервы, кажется, теперь у меня были человеческие.
К несчастью, в таверне оказалось полно народу. Войдя внутрь, я едва удержалась от разочарованного вздоха и попыталась дать себе обещание, что каждый из этих людей сегодня вернется домой.
Все взоры обратились ко мне, когда я сняла медвежий плащ и положила его на соседний стул. Можно было оставить его поверх доспехов и оружия, но будь я проклята: накидка насквозь промокла, а местами заледенела. Ей необходимо просохнуть. Отвратительный запах мокрой шерсти уже въелся в ноздри.
– Шо будешь? – сбоку раздался скрипучий голос толстой хозяйки, фартук которой был грязнее, чем пузо свиньи.
– Что есть?
– А плата имеется?
Я подняла взгляд и пожалела, что темные бериллы скрывают глаза кнарка. Вот была бы потеха.
– Имеется, – сухо ответила я.
Толстуха подбоченилась, обведя меня крысиными глазками, и брякнула:
– Хорошо бы узреть, чем платить будешь.
На ее последнем слове кожаный мешочек со звоном упал на стол. Не стоит показывать им золото, пусть гадают, что там за металл. Хотя, если сегодня кто-то захочет стать вором, я не стану препятствовать. К слову, буду только рада, но едва слышный голос разума подсказывал, что ближе к цели я от этого не стану, а вот молва обо мне разойдется далеко.
Разочаровавшись несбывшимися мечтами, я еще раз вежливо уточнила, чем эта женщина может меня накормить.
– Народу вижь скока? – хвастливо повернулась толстуха. – Остался только фенхель, тушенный с имбирем.
– Мяса нет?
– Никакого мяса! Ты шо?!
– Давай что есть, – раздраженно согласилась я. – Двойную порцию. И кружку эля сразу.
Толстуха что-то невнятно промямлила и удалилась в свои чертоги.
Запрокинув голову, я закрыла глаза и не обращала внимания на шепотки и хихиканье. Они не пробуждали никаких эмоций. Муха не надоедает, если перестаешь ее замечать. Я сосредоточилась лишь на потрескивании горящих дров в огромном камине. Оно успокаивало.
Я не устала, не замерзла, не вымоталась. Если на это злачное место обрушатся горы, я выберусь живой. Сила кнарка питала меня, но какая-то человеческая частичка (если она все же была во мне) скреблась о внутренности и просила беречь ее. Поэтому, решила я, сегодня сниму комнату и посплю на кровати. Да и конь будет счастлив. Сейчас он стоял, привязанный в конюшне у таверны, и жевал сено. Сушеные яблоки, подаренные стариком Тургасом, кончились два дня назад, и первым делом по прибытии я нашла теплый хлев и велела конюху позаботиться о скакуне.
На стол с грохотом опустилась высокая кружка душистого эля, и я разом выпила половину. Удовлетворение растеклось по телу вместе с кровью.
– Вот твой фенхель. – На столе оказалась тарелка, а перед ним – засаленная хозяйка.
На вкус это было как сладкий укроп. Горечь имбиря перебивала его, но менее отвратительным блюдо не стало.
Но кнарк непривередлив – я разделалась с двойной порцией непонятного сорняка и с удовольствием влила следом остатки эля.
– Шо-нить еще? – Толстуха выросла передо мной, как только пустая кружка опустилась на стол. Наверняка боялась, что я убегу не заплатив.
– Да. Ты сдаешь комнаты?
– А как же! Комнаты есть!
– Тогда сегодня я переночую здесь. А к завтрашнему полудню ты достанешь мне солонину, вяленое мясо, сухари, сушеные яблоки, бурдюк, наполненный элем, и еще добротный лук со стрелами.
– Ты ж… Где ж я эта достану? – возмутилась толстуха.
Я подняла один золотой.
– Уж где-нибудь достанешь.
Крысиные глазки засветились, старуха заозиралась, и пухлая грязная рука тут же выхватила золотую монетку и сунула ее куда-то между мясистых грудей.
– Канешно, миледи! Все достану! И комнатушку-та приготовлю сие мгновение! Самую лучшую! С окном даже! И конюшонку скажу, шоб за лошадкой вашей получше-та приглядывал! И еще сейчас вам пирог с маринованной брусникой притащу! Он знать какой вкусный?! Только испекла!
– Тащи свой пирог, – кивнула я. – И еще кружку эля.
Тучная хозяйка, едва не снеся задний столик и взбудоражив гостей, прошмыгнула на кухню с такой ловкостью, будто весила меньше ребенка.
– Вот же ш он! – вернувшись, заворковала она и грациозно опустила передо мной деревянную тарелку с большим куском ароматного пирога и полную кружку эля. – Миледи желает еще шо-нить?
– Да. – Я отломила кусочек пирога, с которого сочился алый брусничный сок. – К тебе никакой путник не заходил недавно? С большим мешком?
Толстуха всплеснула руками – мол, очевидно же.
– Канешно ш, миледи! Дня три назад ведь!
Не донеся пирог до рта, я замерла и внимательно посмотрела на толстуху.
– А куда он дальше направился, не знаешь?
– Почему он? – удивилась хозяйка. – Это она. Старуха пришла с большущим мешком.
Надежды развеялись. Старуха с большим мешком… Это точно не тот, кого я ищу. Старуха не могла одолеть меня. Но, может, она жила в той пещере и видела, что произошло на утесе.
А вдруг все-таки не она? Людей с мешками нынче как грязи.
– И куда эта старуха пошла?
– Как куда? – нахмурилась толстуха. – Никуда не пошла. Вон сидит же, миледи. У камина.
Кусочек пирога так и завис в воздухе, когда я повернула голову в сторону камина.
Большой, сложенный из камня, он занимал половину стены. Слева стояли столы, занятые гостями. Справа – только один стол, в самом углу, с одним лишь стулом. И на нем сидела старая женщина.
Сидела она с невыносимо прямой спиной, изящно сложив руки на столе. Он был пуст: старуха ничего не ела и не пила. Волосы ее были ниже колена – белые, как молоко, и прямые, как клинок меча. Они даже седыми не казались – скорее, лишенными всякого цвета. Одета она была в нечто, напоминавшее старую мантию священнослужителя, которую перешивали по меньшей мере сотню раз. Никакого мешка у старухи не было.
Она смотрела на меня. Пристально, не моргая. Блики огня отражались в ее глазах цвета мутного серебра. Или, вернее, железа. Да, темного, закаленного огнем железа, из которого куют доспехи и мечи.
Я поднялась, взяла тарелку с пирогом, свой стул и направилась к старой женщине. Сев напротив нее, поставила между нами тарелку.
