Нет. В таком случае везти ее сюда было бы незачем. От беременности можно избавиться и другим способом, не привлекая андата. Думай еще.
Быть может, сама мать – не та, кем кажется. Дело в ее душевном здоровье? Кто-то очень берег ее, боялся, что настои ей навредят, и просил об услугах андата, а Дом Вилсинов…
Нет. Будь на то причина – нормальная, человеческая причина, – Марчат не скрывал бы ее. Начни еще раз.
Дело не в матери. Не в отце. Не в ребенке. Марчат так и сказал: не важно, кто они. Остаются Дом Вилсинов и андат. Значит, разгадка связана с ними, если она вообще существует. Если все это не бред воспаленного разума. Может, Дом Вилсинов вознамерился убить невинное дитя с помощью хая, а потом, создав круговую поруку на почве общей вины, добиться поблажек…
Амат терла веки, пока перед глазами не замелькали зеленые круги и вспышки. Платье, промокшее от пота, сбилось комом, как простыня после сна. В доме кто-то что-то долбил – слышался стук дерева по дереву. Будь на чердаке попрохладнее, будь в этом проклятом деревянном застенке хоть одна отдушина, Амат докопалась бы до сути. Три дня мысли только об этом.
Три дня. А впереди еще четыре недели. Если не пять. Амат перекатилась на бок и взяла флягу, которую Кират, ее бывший любовник, принес поутру. Осталось меньше половины. «Надо быть бережливее», – сказала себе Амат. Она отпила теплой, как кровь, воды и откинулась на спину. Вечерело.
Наконец мучительно медленно опустилась ночь. В темноте чердака ее наступление угадывалось только по затишью в доме, запаху ужина и едва уловимой прохладе. Амат не нужно было подгонять. Она села у дверцы потолочного люка и стала дожидаться и наконец услышала шаги Кирата, стук приставной лестницы и скрип ступеней. Амат подняла дверцу, и Кират вынырнул из темноты с фонарем в руке. Не успела она заговорить, как он жестом попросил молча идти за ним. Каждый шаг вниз по лестнице отдавался такой болью в ноге, точно в нее загоняли гвозди, но даже это было лучше неподвижности. Амат, изо всех сил стараясь не шуметь, прокралась за Киратом по уснувшему дому до черного хода, а оттуда – в крошечный, заросший плющом садик. Летний ветерок, даже горячий и влажный, был сущей отрадой после чердачной бани. На каменной скамье стояла вода в глиняной чаше, лежали свежий хлеб, сыр и фрукты. Амат накинулась на еду, одним ухом слушая Кирата.
– Я тут нашел местечко, – начал он. В его голосе звучала хрипотца, которой не было в молодые годы. – Дом утех в Веселом квартале. Не самый лучший, зато хозяин подыскивает человека, который привел бы его дела в порядок. Я намекнул, что знаю того, кто согласился бы поработать в обмен на временное убежище. Он как будто заинтересовался.
– Насколько он надежен?
– Ови Ниит? Не знаю. За вино всегда платит вперед, а так… Может, найдутся другие. Если еще подождать… На будущей неделе отправится караван по северному пути, и я бы…
– Нет уж, – прервала Амат. – Больше ни дня наверху. Раз этого можно избежать.
Кират погладил себя по лысине. В тусклом свете фонаря его лицо казалось встревоженным и в то же время обрадованным. Он так же отчаянно хотел от нее избавиться, как она сама – покончить с мучениями на чердаке.
– Если хочешь, могу тебя проводить хоть сейчас, – предложил Кират.
Путь до Веселого квартала от его маленького подворья был неблизкий. Амат пожевала еще хлеба и задумалась. Боль обещала быть сильной, но с помощью трости и при поддержке Кирата доковылять как-нибудь удастся. Она кивнула.
– Пойду соберу твои вещи.
– И накидку с капюшоном прихвати, – добавила Амат.
Никогда еще она не чувствовала себя настолько на виду. Для глухой ночи улицы казались дьявольски многолюдными, будто ей назло. С другой стороны, стояла пора урожая, время большого оживления. То, что сама она уже много лет не сидела вечерами в чайных и не веселилась на полуночных ярмарках, не значит, что их не стало. Город не менялся. Изменилась она.
Огнедержец за поворотом открыл печь и начал представление: бросил в огонь пригоршню-другую пороха, и заплясало разноцветное пламя: голубое, зеленое, изумительно белое. Руки и физиономия огнедержца лоснились от пота, но он улыбался. Зеваки, которые отошли подальше, чтобы не припекало, хлопали ему и просили еще. Амат заметила в их кругу двух знакомых ткачей. Те были так увлечены зрелищем и беседой, что не обратили на нее внимания.
В заведении, когда Амат с провожатым туда добрались, бурлила жизнь. Люди толпились даже на улице, веселились, беседовали, выпивали. Амат осталась у перекрестка, пропустив Кирата вперед поговорить с хозяином, а сама принялась разглядывать дом.
Он состоял из двух половин: начинался одноэтажным фасадом с беседкой на крыше и свисающими поверх светлой штукатурки стен полотнищами голубого и серебряного цветов. Задняя часть была двухэтажной, обнесенной высокой стеной, – видно, за домом был разбит садик, а в прилегающей постройке находилась кухня. Окон было немного – и те узкие, высоко прорезанные. Для уединения. Или чтобы никто не сбежал.
В проеме главного входа на фоне фонарей возник Кират и жестом позвал за собой. Амат, опираясь на трость, прошла внутрь.
В парадном зале за столиками суетились игроки: играли в карты, бросали кости, двигали по доске фишки. В воздухе висел дым от неизвестных трав и листьев. Хорошо хоть не было петушиных боев или борьбы. Кират провел Амат в глубину зала, а оттуда – за тяжелую деревянную дверь. Миновали еще одно помещение, на этот раз заполненное шлюхами, скучающими среди кресел и пуфиков. Фонари здесь висели ниже и почти не давали тени. У одной стены журчал фонтан. Женщины и мальчики обратили к вошедшим накрашенные глаза, но отвернулись, едва стало понятно, что перед ними не клиенты. В конце узкого коридора с многочисленными дверями Амат с Киратом остановились перед еще одной дверью, обитой железом. Через миг та открылась.
Амат очутилась на черной половине дома, в просторном и неожиданно неряшливом общем зале с длинными столами и большой нишей в стене, где висели тряпье и куски кожи и стояли швейные верстаки. Из комнаты вели несколько дверей, хотя неясно было куда.
– Прошу, – произнес незнакомец в роскошных одеждах, но с плохими зубами.
Амат последовала за ним между столов из необструганного дерева и вопросительно указала на него. Кират кивнул: да, это хозяин, Ови Ниит.
Конторские книги, которыми предстояло заняться, лежали на низком столике в задней каморке. Амат с болью посмотрела на эти стопки кое-как переплетенных дешевых листов. Счета, похоже, вели с полдюжины человек, и каждый по-своему. Тут и там виднелись пометки и исправления.
– Как у вас запущено, – сказала Амат, снимая рыхлый том.
Ови Ниит прислонился к косяку за ее спиной. Тяжелые веки придавали ему полусонный вид. В тесноте комнатушки стал отчетливей запах его тела: смесь пота и застарелых благовоний.
«А он еще молодой, – подумала Амат. – Мне в сыновья годится».
– За оборот луны я смогла бы привести бумаги в относительный порядок. Может, чуть дольше.
– За это время я бы и сам управился. Мне нужно сейчас, – отрезал Ови Ниит.
Кират у него за спиной помрачнел.
– За неделю сделаю первые прикидки, – сказала Амат. – И то приблизительные. Не поручусь за верность.
Ови Ниит смерил ее взглядом. Ей вдруг стало зябко, несмотря на ночную жару. Он рассеянно помотал головой, словно обдумывая варианты.
– Три дня, – подсчитал наконец Ниит. – И две недели на всё про всё.
– Мы вроде не на базаре, – произнесла Амат и изобразила позу поправки собеседника – резкую, хотя и не оскорбительную. – Я говорю, как обстоит дело. За две недели не исправить. Самое малое – если все пойдет гладко – за три, но, скорее всего, понадобится больше. А торопить работу – все равно что велеть солнцу закатиться утром.
Повисла долгая пауза, которую нарушило тихое хмыканье Ови Ниита.
– Кират мне сказал, что тебя кое-кто ищет. Платят серебром.
Амат приняла позу подтверждения.
– Я ждал большей готовности помочь, – продолжил он.
В его голосе прозвучала обида, но глаза глядели бесстрастно.
– Я могла бы схитрить, но это не помогло бы ни мне, ни вам.
Ови Ниит обдумал ее слова, после чего изобразил согласие. Он повернулся к Кирату и кивнул, а Амат жестом попросил подождать, после чего вывел виноторговца за дверь и закрыл ее за собой.
Амат прислонилась к столу, держась за больную ногу. От ходьбы сведенные мышцы немного расслабились, хотя она и сейчас променяла бы недельное жалованье на возможность забрать из дому склянку с бальзамом. Из-за двери долетел смех Кирата. Смеялся он с облегчением, и у самой Амат немного отлегло от души. Теперь все будет хорошо. Внутренний голос шепнул было, что ее заманили в ловушку и Ови с Киратом послали гонца к круглолицему Ошаю, но Амат отмахнулась от подозрений. «Устала, вот и мерещится невесть что. А все жара и духота на том адском чердаке», – сказала она себе.
Дверь общего зала хлопнула, а через миг вернулся Ови Ниит.
– Я дал общему другу пару полос серебра и отправил домой, – сказал он. – Спать будешь со шлюхами. На заре все завтракают, в три ладони пополудни обедают, а ужинают – по второй метке свечи.
Амат Кяан изобразила жест благодарности. Ови Ниит ответил столь церемонной позой, что Амат заподозрила издевку.
Удар последовал молниеносно – она даже не заметила кулака. Кольцо на правой руке рассадило рот, и Амат упала, сильно ударившись об пол. Ногу так яростно свело судорогой, будто она обледенела.
– Три дня на первый отчет. Две недели на всё. За каждый день просрочки ответишь собственной шкурой, – холодно процедил Ниит. – Еще раз заикнешься о том, «как обстоит дело», продам не моргнув глазом. А заляпаешь мой пол кровью – будешь вылизывать, ты, старая утхайемская подстилка. Усекла?
Она успела удивиться, затем смутиться и вскипеть от ярости. Сопляк смерил ее взглядом, в котором угадывалось злорадство: он ждал ответа, нового повода поглумиться над ней. И можно было бы отчитать его за эту подлость – подлость мальчишки, лупящего почем зря дворнягу, – когда бы роль дворняги досталась не ей. Амат подавила возмущение, задвинула подальше гордость. Она думала, что во рту у нее горчит от желчи, а оказалось – просто от крови.
«Покорись, – сказала она себе. – Не время сейчас артачиться. Покорись и просто переживи».
И Амат Кяан, старшая распорядительница Дома Вилсинов, приняла позу благодарности за поучение. Пустить слезу было совсем несложно.
4
– Не могу! – призналась Лиат, перекрикивая плеск воды. – Для меня это чересчур!
Площадка для мытья находилась за стенами барака – каменная плита с открытой трубой сверху и сливом внизу. Итани стоял нагишом под струей и оттирал руки пемзой.
Солнце, хотя и висело над горизонтом в трех-четырех ладонях, уже покинуло складской квартал. Теперь склады стояли в тени, а вскоре и вовсе должны были погрузиться в ночь. Лиат, сидя на скамье, прислонилась к поросшей плющом стене, теребя плотные восковые листья.
– Амат оставила уйму недоделок, – продолжила она. – Взять договоры со старым Саньей. Откуда мне, спрашивается, было знать, что ему их не вернули? Она меня не предупредила. Потом, поставки в Обар не были обговорены, так что третий склад еще три недели будет пустовать, когда должен быть полон. И всякий раз, когда Вилсин-тя узнаёт о какой-нибудь неприятности, он… молча на меня смотрит, словно я сейчас начну пускать слюни, как младенец. Я его позорю.
Итани вышел из-под струи. Руки и ноги у него были серо-синими, с красным оттенком там, где он пытался отскрести с кожи краску – чуть не до мяса. Днем его артель таскала в красильню бадьи, и никто не остался неотмеченным. Лиат оглядела Итани с отчаянием в глазах. Она знала, что после такого ногти будут не одну неделю казаться грязными, пока не сойдет краска.
– Что, прямо-таки ничего не говорит? – спросил Итани, стряхивая воду с рук и груди.
– Конечно говорит. Я ведь и работаю за Амат, и готовлюсь к приему у хая.
– Я не о том. Он сам сказал тебе, что не справляешься? Или ты просто судишь себя слишком строго?
Лиат вспыхнула, но жестом попросила объяснения. Итани нахмурился и надел чистое платье. Ткань прилипла к ногам.
– Хочешь сказать, он сознательно допускает, чтобы Дом опозорился в присутствии хая?! – взорвалась Лиат. – С какой, по-твоему, стати ему это нужно?
– Я хотел сказать лишь то, что твои требования к себе, возможно, выше, чем его – к тебе. Тебя поставили на эту должность без предупреждения, без подготовки. С учетом этого, думаю, ты отлично справляешься. Вилсин-тя обо всем помнит. Если он не бранится, значит все не так плохо, как тебе видится.
– Выходит, моей халтуре есть оправдание? Спасибо, утешил, – горько ответила Лиат.
Итани вздохнул и сел рядом. С его волос все еще капало, и Лиат слегка отстранилась, чтобы не намочить платье. По его спокойствию было видно: и впрямь считает, что она слишком к себе строга. Лиат подумала, что Итани отчасти прав, и от этого еще больше разозлилась.
– Если хочешь, пойдем сегодня к тебе, – предложил он. – У тебя будет время поработать над каким-нибудь заданием.
– А ты что будешь делать?
– Посижу с тобой, – запросто ответил он. – Наши поймут.
– Здорово, нечего сказать, – съязвила Лиат. – Отказаться от пирушки с друзьями только потому, что у меня есть дела поважнее. Хорошо же они обо мне подумают! Я и так кажусь им зазнайкой.
Итани, вздохнув, откинулся спиной на плющ. Стена почти промялась под его весом. Беспрестанный плеск воды о камень заглушал звуки города. Из-за угла в любой момент мог кто-нибудь выйти, однако Лиат казалось, что они остались совсем наедине. Обычно ей нравилось это ощущение, но сейчас оно было подобно камешку в сандалии.
– Мог бы меня поправить, – сказала она.
– Нет, ты угадала. Хотя не все ли равно? Мало ли кто что думает. Просто им завидно. Если мы вечером все подготовим для Вилсина-тя, то поутру…
– Не пойдет. Тут одним рывком не отделаешься. Это не то что тягать ящики по складу. Все гораздо сложнее. Грузчику не понять.
Итани медленно кивнул. Вокруг его головы шевельнулись листья. Его губы на миг сжались в нитку. Он принял позу признания ошибки, но Лиат разглядела ее подчеркнутую официальность и поняла, что за ней кроется.
– Боги мои! Итани, я не хотела. Я многого не знаю о… о том, как двигать ящики. Или катать тачки. Но и моя работа трудна. Вилсин-тя очень тяжело меня нагрузил.
«А я не справляюсь, неужели ты не замечаешь?» – хотела добавить она, но удержалась.
– Дай хотя бы помогу тебе развеяться. – Итани встал и протянул ей руку.
В его глазах все еще стояла жесткость, как он ни старался ее упрятать. Лиат поднялась, но руку брать не стала.
– Четыре дня осталось до аудиенции. Четыре! А у меня ничего не готово. Амат ни слова не сказала о том, как и что делать. Когда вернется – неизвестно. А что ты предложил? Пойти напиться с кучкой рабочих в дешевой чайной и забыть обо всем? Знаешь, Тани, мне порой кажется, что все мои слова – как об стену горох. Ты меня совершенно не слушаешь.
– С тех пор как ты пришла, я только этим и занимаюсь.
– А толку-то? Будь я шавкой, ты, может, и то понял бы больше.
– Лиат! – выпалил Итани и осекся. Потом покраснел и развел руками. Когда он продолжил, голос прозвучал гулко от сдерживаемого гнева. – Не знаю, чего ты от меня хочешь, но, если нужна моя помощь, я помогу. Если решишь отдохнуть от всего, только позови. Я не против…
– Ах ты не против? Как мило… – язвительно начала Лиат, но Итани не дал себя перебить. Он продолжил, повышая голос:
– Но если тебе нужно что-то еще, боюсь, сей убогий грузчик слишком туп, чтобы в этом разобраться.
У Лиат сдавило горло. Она вскинула руки в жесте отступления от сказанного. Ее охватило отчаяние. Итани – ее Итани – на грани бешенства. Он не видит. Не понимает. Неужели так трудно заметить, как ей страшно?
– Зря я сюда пришла, – глухо произнесла она.
– Лиат…
– Не надо. – Лиат смахнула рукавом слезы и отвернулась. – Дрянная была затея. Иди куда хотел. А я возвращаюсь к себе.
Итани, чей гнев еще не остыл, но смягчился, взял ее за локоть:
– Я пойду с тобой, если захочешь.
«И будем снова ругаться?» – чуть не вырвалось у нее.
Лиат молча покачала головой, отстранилась от него и отправилась в долгий путь до дому. Одна.
У тележки водовоза она задержалась выпить лимонной воды с сахаром. Оглянулась – вдруг Итани пошел следом? И пожалуй, сама не сказала бы, что почувствовала, когда его не увидела, – печаль или облегчение.
