– Я рад, что нашел вас, – сказал Маати. – Наверное, так и должно было случиться.
– Может быть, – кивнул Ота-кво.
– Вилсин-тя!
Эпани проговорил шепотом, но так настойчиво, что Марчат услышал сквозь сон. Не успев как следует проснуться, он перекатился на бок и даже отбросил в сторону полог.
У постели стоял домоправитель, одной рукой запахивая халат. Лицо, озаренное свечой, было невесело.
– А? – буркнул Марчат, еще пытаясь вынырнуть из сонных глубин. – Что стряслось? Где пожар?
– Пожара нет, – ответил Эпани, пытаясь изобразить извинение свободной рукой. – Тут к вам пришли. Он ждет в комнате для особых встреч.
– Он? Кто «он»?
Эпани замялся:
– Оно…
До Марчата дошло, кого имеет в виду слуга, лишь через целый вздох. Потом он кивнул и дал знак принести платье, висящее у шкафа. Ночная свеча давно прогорела за половину – близился рассвет. В доме не было слышно ни звука, кроме шороха одежд. Марчат подпоясался, причесал пятерней волосы и бороду, а затем повернулся к Эпани:
– Годится?
Тот принял позу одобрения.
– Вот и отлично, – сказал Марчат. – Принеси нам чего-нибудь выпить. Вина. Или чая.
– Думаете, стоит, Вилсин-тя?
Марчат умолк и задумался. С каждым мигом множились шансы кого-нибудь разбудить – кого-то помимо Эпани или Ошая. Во мраке его беспокойства сверкнула гневная искра: как же андат посмел вот так заявиться к нему, среди ночи? Вилсин отмахнулся:
– Обойдемся без напитков. Ступай спать. Забудь все – тебе приснилось.
Эпани ушел. Марчат взял огарок свечи и почти ощупью пошел в комнату для особых встреч. Из соображений скрытности она находилась рядом с его покоями. Окон в ней не было, единственная дверь открывалась в отдельную прихожую, так что находившийся внутри обязательно слышал чье-либо приближение.
Вилсин застал андата сидящим на столе гигантской птицей. Полы одеяния растеклись вокруг, словно клякса.
– Что это ты удумал, Вилсин?
– Досмотреть сон, – отозвался Марчат, пряча страх под маской ярости.
Черные глаза на бледном лице впились в гальта. Бессемянный склонил голову набок. В тишине только и слышалось что дыхание Марчата. Из них двоих дышал он один.
– Может, скажешь, в чем дело? – произнес он. – И ноги прочь с моего стола. Тут тебе не чайная.
– С какой стати твой парень обхаживает моего? – процедил андат, пропустив требование мимо ушей.
Марчат поставил перед собой свечу, выдвинул стул и сел.
– Не понимаю, о чем ты говоришь! – Он скрестил руки на груди. – Либо объяснись, либо иди других пугай. У меня завтра трудный день.
– Так ты не посылал твоего человека развлекать ученика Хешая?
– Нет.
– Тогда почему он пришел?
Марчат прочел в лице андата недоверие. Возможно, ему просто померещилось. Тем не менее гальт выдвинул челюсть и подался вперед. Существо в человечьем обличье не шевельнулось.
– Не имею представления, – отчеканил Марчат. – Хочешь – верь, хочешь – не верь. Мне начхать.
Бессемянный покосился вбок, словно прислушиваясь, потом выпрямил спину. Ярость в его голосе и лице растаяла, сменилась недоумением.
– Один твой грузчик сегодня заходил к Маати. Сказал, что они познакомились во дворце и договорились вместе погулять.
– Что ж, – проворчал Марчат, – значит, они познакомились во дворце и договорились вместе погулять.
– Поэт и грузчик? – фыркнул Бессемянный. – Может, и высокородные утхайемки по ночам мечут кости в Веселом квартале? Хешай, конечно, был рад. Не нравится мне все это, Вилсин.
Марчат призадумался, пожевывая губу. В самом деле, выходит странно. Учитывая близость предстоящей церемонии, рисковать нельзя. Слишком многое на кону. Он подвинул стул, скрипнув по каменному полу. Бессемянный свесил со стола ноги, отчего сходства с хищной птицей убавилось.
– Кто это был, кстати?
– Он назвался Итани. Рослый такой, плечистый. Лицом похож на северянина.
Тот самый, которого посылала к Марчату Амат. Дело плохо. Бессемянный, видимо, что-то прочел в его глазах и принял позу – смесь вопроса и приказа.
– Я понял, о ком речь. Ты прав, здесь что-то нечисто. Он был моим телохранителем в тот день, когда я ходил в предместья. А еще он спит с Лиат Чокави.
Бессемянный мгновение-другое переваривал сказанное. Марчат наблюдал за его черными глазами, видел, как совершенные губы дрогнули в неуловимейшей из улыбок.
– Он не мог ее предупредить? – спросил андат. – Как думаешь, она догадывается?
– Нет. Будь у нее хоть малейшее сомнение, это было бы видно без фонаря. Врать она не умеет, что при наших задачах чрезвычайно ценно.
– Если он ничего ей не рассказал, может, ему нет дела до нашего маленького заговора? Кстати, о твоей исчезнувшей распорядительнице ничего не слышно?
– Ничего, – ответил Марчат. – Головорезы Ошая предлагали хорошую награду, но ее и след простыл. Никто не видел, чтобы она покинула город. Даже если Амат и залегла на дно где-то здесь, едва ли она попытается предотвратить… церемонию.
– Одно то, что Ошай не сумел ее разыскать, – знак тревожный. А тут этот мальчишка, Итани. Либо он работает на нее, либо нет. А если работает…
Марчат вздохнул. Сколько раз он зарекался: все, вот последнее преступление, на которое его вынуждают, – так нет, одно тянуло за собой другое, и не было этому ни конца ни края. Лиат Чокави – глупую, недалекую, милую девочку – ждет позор, а теперь некому будет ее утешить.
– Я распоряжусь насчет него, – сказал Марчат. – Утром поговорю с Ошаем, пусть разберется.
– Не надо, – произнес андат. Он откинулся назад, положив ногу на ногу и обняв колено. Руки у него были почти женские – изящные, тонкопалые. – Незачем. Если его послали рассказать правду, мы уже опоздали и Маати все знает. Если нет, убив его, мы только привлечем к себе внимание.
– Молодого поэта тоже можно убрать, – заметил Марчат.
– Не надо, – повторил Бессемянный. – Нет. Грузчика можно убить, если будет нужда, но Маати трогать не смей.
– Почему?
– Он мне нравится, – ответил андат слегка удивленно, словно сам только что понял. – Он… он добрый малый. Единственный за многие годы, кто не увидел во мне полезное орудие или средоточие зла.
Вилсин моргнул. На миг ему показалось, что андатом овладело что-то вроде печали. Печали и, может быть, тоски. Долгими лунами, пока Марчат готовил гнусный план, он выстраивал себе образ зверя, с которым вступил в сговор, и это проявление чувств выпадало из общей картины. Через миг, впрочем, андат стал самим собой и усмехнулся.
– Вот ты, например, считаешь меня воплощенным Хаосом, – произнес Бессемянный, – который готов вырвать желанное дитя из материнской утробы лишь затем, чтоб Хешай помучился.
– Какая разница, что я думаю?
– Никакой. Но думаешь же. А раз так, вспомни заодно, что первыми ко мне пришли твои люди. Может, я все и замыслил, но с твоей подачи и на твои деньги.
– Не мои, а дядины, – огрызнулся Марчат. – Меня не спросили.
Лицо андата просияло жутким восторгом, совершенная улыбка стала шире.
– Марионетки. Мы сами и те, кто нами движет. Тебе бы впору жалеть меня, Вилсин-тя, – ведь я тоже стал таким не по своей воле. Разве нас можно призывать к ответу – что тебя, что меня?
На задворках сознания Марчата шевельнулась тягостная мысль: а если бы я тогда отказался? Он отмел ее.
– Между нами нет ничего общего, – ответил гальт. – Но теперь это не важно. В любом случае мы крепко повязаны. Что будем делать с Итани?
– Приставь к нему слежку, – сказал андат. – Он, может, и никто, но в нашей игре случайности не нужны. Узнай, что он задумал, а потом, если придется, мы его уберем.
8
– У нас был уговор… – начала Амат.
Ови Ниит с размаху отвесил ей пощечину. Амат медленно выпрямилась. Во рту стало солоно, щеку жгло в предвестье боли, а горячая струйка, стекая по подбородку, сообщила той доле ее разума, которая не успела съежиться от страха, что кольцо Ниита разбило губу.
– Уговор! – выплюнул он. – Здесь я заключаю уговоры! Захотел – дал слово, захотел – обратно взял. И никаких взаимностей.
Он прошагал в дальний конец комнаты. Закатное солнце давило лучами в закрытые ставни, очерчивая только края. Тем не менее света хватало, чтобы увидеть глаза Ови Ниита – выпученные до предела, мутные. Он шевелил губами, точно порывался что-то сказать.
– Ты тянешь время! – вдруг взревел он, грохнув ладонью по столу.
Амат сжала кулаки, сдерживаясь изо всех сил. Что она ни скажет сейчас, обратится против нее.
– Думаешь, у меня целее будешь? Думаешь, что выкрутишься, пока кто-то ворует мои деньги? Ты просчиталась!
С последним словом он яростно лягнул стену. В месте удара треснула штукатурка. Амат пригляделась – на стене осталась вмятина размером с яйцо, с тонкими трещинками-лучами – и поняла, что с Ниитом шутки плохи. Когда-нибудь он не сдержится и убьет ее. Не нарочно, так сгоряча.
Накатила тошнота. Странно, подумала Амат, что какой-то удар по стене так ее надломил, а издевательства над людьми не смогли.
– Я жду ответа к утру, слышишь?! – заорал он. – К утру! И если его не дашь, я отрежу твои пальцы и продам тебя Ошаю за пять полос золота. Ему, помнится, не было дела до твоего здоровья.
Амат согнулась в такой подобострастной позе, что самой стало гадко, хотя это вышло естественно, без принуждения. Ови Ниит схватил ее волосы в горсть и сдернул ее со стула, да так, что перья и бумаги полетели на пол. Потом пинком опрокинул стол и вышел, хлопнув дверью. Амат мельком заметила потрясенные лица обитателей борделя.
Она лежала ничком в темноте. Плакать не было сил, да и боль не давала покоя. Под щекой чувствовался грубый каменный пол. Засохшая кровь стягивала кожу. Наверняка останется шрам. Когда Амат пришла в себя, в комнате уже было темно, хоть глаз выколи. Она собралась с мыслями. Последние дни пронеслись как во сне, от пробуждения до мига, когда цифры начинали плыть перед глазами, а пальцы переставали гнуться. Потом все это ей снилось, и она просыпалась, чтобы снова считать, считать… Безо всякого смысла, без малейшей надежды. Ови Ниит как был, так и остался грязным подонком, чей страх и злоба росли с каждой выпитой чаркой. Его можно было бы пожалеть – издали.
Дни. Счет уже идет на дни.
Амат силилась вспомнить, сколько прошло времени. Три недели, не меньше. Возможно, больше. Наверняка больше. Четыре, но не пять. Слишком рано проверять, пощадит ли ее Марчат. Амат, к собственному удивлению, усмехнулась. Если она ошиблась в расчетах, в худшем случае ее найдут в реке лицом вниз, а Ови Ниит останется без пяти полос золота. Ха!
Она приподнялась и села, потом встала, пережидая боль, пока не смогла кое-как выпрямить спину. Отдышавшись, взяла трость и надела привычную маску для сокрытия истинных чувств. В конце концов, она – Амат Кяан, распорядительница Дома Вилсинов. Сарайкетская девчонка, пробившая себе путь наверх. Надо доказать окружающим, что ее не сломили. Если поверят здешние проститутки, может, возвратится вера и к ней самой.
В общем зале было малолюдно: женщины разошлись по номерам отрабатывать хлеб. Охранник грыз жареную куриную ножку, пахнущую чесноком и розмарином. В углу свернулась калачиком старая черная псина, зажав лапами полуизжеванную кожаную дубинку в форме мужского уда.
– Он вышел, – буркнул охранник. – В парадную половину, постучать фишками.
Амат кивнула.
– Я бы туда не ходил, бабушка.
– Что ж, не буду ему мешать. Пришли ко мне Митат. Мне нужна помощница, чтобы привести кабинет в порядок. Как придет Ниит – обязательно погром, словно после урагана.
Охранник изобразил позу согласия с оттенком усмешки.
С улицы вдруг донесся барабанный бой. Нескончаемый карнавал Веселого квартала захватил еще одну ночь.
– Скажу, чтобы принесла какого-нибудь снадобья смазать рану, – сказал охранник.
– Спасибо, – бесстрастно отозвалась Амат. Пусть верят, что она таковой и осталась. – Очень любезно с твоей стороны.
Митат появилась в дверях пол-ладони спустя. Широкое бледное лицо, усеянное веснушками, было твердо. Амат улыбнулась ей и изобразила приветствие.
– Бабушка, говорят, он к тебе приходил.
– Все верно. Будь добра, открой ставни. Когда я пришла сюда, могла обходиться сама, а сейчас что-то ослабла.
Митат исполнила просьбу, и на письменный стол упал бледный луч лунного света, смешиваясь с сиянием фонаря. Бумаги, как оказалось, почти не пострадали. Амат поманила рыжую к себе.
– Вам нужно уходить, бабушка! Ниит-тя рвет и мечет.
– Еще бы! – усмехнулась Амат. – Со страху-то. И с перепою. Мне нужна твоя помощь. Сегодня. Сейчас.
