– Хочешь, пойдем в баню? – спросила она.
– Да, – ответил он. – Надо идти. Остальные скоро подойдут.
– Уверен, что не хочешь ничем со мной поделиться?
Он открыл рот, и она почти увидела, как на его губах завяла очередная шутливая отговорка. Его широкие ладони сжали ее руки.
– Не сейчас, – ответил Итани.
– Но как-нибудь однажды, – сказала она.
На его продолговатом лице промелькнуло что-то вроде испуга, но он все-таки улыбнулся:
– Хорошо.
За вечер Итани понемногу развеялся. Они посмеялись с друзьями, выпили, попели песни. Потом одной ватагой отправились из бани к чайным, а оттуда – к опустевшим пляжам у конца набережной. Широкие полосы ила отмечали высохшее устье реки, протекавшей там много поколений назад. Потом Итани проводил Лиат к Дому Вилсинов. Всю дорогу его рука приятным весом лежала у нее на плечах. Когда они ступили во двор с фонтаном и гальтским Древом, грянул хор сверчков.
– Ты можешь остаться, – тихо сказала Лиат.
Итани повернулся, притянул ее к себе. Она заглянула ему в глаза и прочитала ответ.
– Значит, в другой раз? – спросила она, стыдясь мольбы в собственном голосе.
Он наклонился и уверенно поцеловал ее. Она обхватила его голову, словно чашу, из которой пила. Ей отчаянно хотелось удержать его, быть рядом, заснуть в его объятиях. Однако Итани попятился, мягко высвобождаясь. Лиат сложила руки в прощальном, с нотой сожаления, жесте. Итани ответил такой замысловато-нежной позой – благодарности, просьбы о терпении, преданности, – что вышло сродни поэзии. Затем он отступил назад, все еще глядя на нее, и растворился в тени, куда не проникала луна. Лиат вздохнула, встряхнулась и побрела к себе. Предстоял долгий день. До церемонии оставалась всего неделя.
Лиат заметила, что не одна, только добравшись до своей комнаты. Беременная Мадж поджидала ее в коридоре. На ней была широкая сорочка, едва прикрывавшая грудь, и обрезанные до колена штаны, какие носят рабочие. Тугой живот выглядывал наружу, лоснясь в лунном свете.
К удивлению Лиат, островитянка приняла позу приветствия. Вышло неловко, по-детски, но узнаваемо.
– Здравствуй, – произнесла Мадж. Из-за акцента слово едва удалось разобрать.
Лиат тут же ответила сообразной позой, чувствуя, как расплывается в улыбке. Мадж чуть не светилась от радости.
– Ты учишь наш язык!
Мадж задумалась, потом пожала плечами – это было понятно и без слов.
– Здравствуй, – произнесла она снова, повторяя усвоенную позу.
Ее лицо говорило: больше ничего не знаю. Лиат кивнула и с улыбкой взяла девушку за руку. Мадж переплелась с ней пальцами, и они, словно две юные подружки, направились в гостевые покои, куда Мадж поселили до окончания сделки.
– Хороший задел, – произнесла Лиат по дороге. Она знала, что островитянке эти слова ничего не скажут, но все равно решила их озвучить. – Продолжай в том же духе, и мы еще сделаем из тебя светскую даму. Дай только срок.
7
Два дня спустя, закончив работу и отправив друзей развлекаться, Ота вышел из барака и задумался. Городские улицы с закатом оживились, запестрели. Теплый оранжевый свет окутал стены и крыши, первые звезды зажглись в кобальтово-синем небе. Ота стоял посреди улицы, наблюдая вечерние перемены. В воздухе, как язычки пламени, заплясали светляки. Нищие с наплывом прохожих запели по-иному. Справа раскинулся Веселый квартал в вечных ярмарочных огнях. Впереди лежала набережная, хотя сейчас ее не было видно за рядами бараков. А где-то слева, далеко за городской чертой, большая река несла воды с севера.
Ота медленно потер ладони, глядя, как небо алеет, а потом становится серым. Солнце скрылось, над городом засияли звезды. Где-то чуть к северу, вверх по холму, сидела у себя в комнате Лиат. Дальше стоял хайский дворец.
По мере удаления на север менялись и улицы. Рабочий квартал сам по себе был некрупным, и Ота быстро оставил его позади. Бараки уступили купеческим лавкам и лоткам вольных торговцев. За ними лежал квартал ткачей: в окнах горел свет, а во дворах допоздна перестукивались челноки. Ота, минуя встречных, прошел Бусинную улицу и Кровяной квартал, где лекари и шарлатаны принимали болящих и раненых. В Сарайкете все было предназначено на продажу.
Дворы знати со стороны выглядели как целые деревушки. Улицы возле них расширялись, стены становились выше. Огнедержцы, сохранявшие для богатых огонь, были одеты лучше, нежели их товарищи из бедных кварталов. Ота замедлил шаг на перекрестке, ближайшем к Дому Вилсинов. Пройти чуть вперед задворками, и он окажется рядом с комнатой Лиат. Пробраться туда – пара пустяков. Он постоял на углу, словно полузабытая статуя времен Империи, отсчитал десять ударов сердца, потом, сжав кулаки, двинулся дальше.
Дворцы возвышались на холме отдельным, внутренним городом, обиталищем небожителей. Запахи сточных канав, пота и жаркого из чайных домиков здесь исчезали, сменяясь ароматами садов и благовоний. Дорожки из простого камня становились мраморными, песчаными или гравийными, песни попрошаек перетекали в невольничьи напевы, почти не теряя мелодии. Залы собраний стояли либо пустые и темные, либо подсвеченные изнутри, словно лампады. Слуги и рабы сновали по дорожкам с тихой деловитостью муравьев, а люди утхайема в одеждах, пламенеющих как закат, толпились в освещенных двориках, разыгрывая друг перед другом позы придворных политиканов. «Спорят, – догадался Ота, – кому выпадет честь затравить сына Удуна».
Притворившись гонцом, он спросил у одного из слуг дорогу и вскоре миновал дворцы. Путь пролегал в темноте, тропа петляла между деревьями. Позади еще виднелись утхайемские чертоги, но уединенное жилище поэта находилось в стороне. Ота прошел по деревянному мосту через пруд, и перед ним открылся простой, со вкусом выстроенный дом. На верхнем этаже горел свет. Фасадная сторона нижнего была настежь открыта, словно сцена, посреди которой на стуле, обитом бархатом, сидел юноша. Маати Ваупатай.
– Ну и ну, – тихо произнес кто-то. – Не каждый день к нам заходят громилы из порта. Чая попить или по какому другому делу?
Андат Бессемянный сидел на траве. Ота немедленно изобразил позу извинения.
– Я пришел повидать Маати-тя, – произнес он с запинкой. – Мы с ним… э-э-э…
– Эй! Кто тут еще?! – выкрикнул другой голос. – Назовись!
Бессемянный покосился на дом. По ступенькам, грохоча, спускался тучный человек в буром одеянии поэта. За ним шел Маати.
– Я Итани из Дома Вилсинов, – ответил Ота. – Зашел проведать Маати-тя.
Поэт, приближаясь, сбавил шаг. На его лице выразилась смесь тревоги, неодобрения и какой-то странной радости.
– Ты явился… к нему? – переспросил Хешай, кивая за спину.
Ота ответил утвердительной позой.
– Мы с Итани познакомились на высочайшем слушании, – сказал Маати. – Он обещал показать мне набережную.
– Правда? – спросил Хешай-кво, и его неудовольствие как будто уступило радости. – Что ж… Как, говоришь, тебя? Итани? Ты хоть понимаешь, с кем идешь гулять? Он ведь у нас птица важная, даром что молодой. Так что побереги его.
– Конечно, Хешай-тя, – ответил Ота. – Поберегу.
Поэт смягчился, полез в рукав платья, пошарил там и протянул что-то Оте. Тот в нерешительности шагнул вперед и подставил ладонь.
– Я тоже когда-то был молодым, – произнес Хешай-кво и подмигнул. – Так что очень уж с ним не цацкайся. Немного приключений ему не помешает!
Ота почувствовал, как в руку легли увесистые полоски, и согнулся в благодарном поклоне.
– Кто бы мог подумать, – задумчиво вымолвил Бессемянный. – Наш чудо-ученик начал интересоваться жизнью.
– Прошу, Итани-тя. – Маати подошел и взял Оту за рукав. – Ты и так слишком любезен. Нам пора. Твои друзья заждались.
– Да-да, – ответил Ота. – Идем.
Он принял позу прощания, на которую тут же ответили: поэт – рьяно, андат – медленно и задумчиво. Маати первым направился к мосту.
– Ты меня ждал? – спросил Ота, отойдя на достаточное расстояние.
Поэт и его раб все еще наблюдали за ними, но слышать уже не могли.
– Надеялся, – честно ответил Маати.
– Твой учитель как будто тоже был рад меня видеть.
– Ему не нравится, что я целыми днями торчу дома. Думает, мне нужно больше бывать в городе. Сам он терпеть не может домоседство и не понимает, что я в нем нахожу.
– Ясно.
– На самом деле не все так просто, – добавил Маати. – А как вы, Ота-кво? Столько дней прошло. Я уж думал, мы больше не встретимся.
– Мне больше не с кем поговорить, – ответил Ота, дивясь собственной прямоте. – Боги! Он дал мне три полосы серебра!
– Это плохо?
– Это значит, мне надо оставить работу в порту и вместо этого водить тебя по чайным. Платят больше!
Он изменился, это ясно. Голос почти тот же, хотя лицо повзрослело, возмужало. В нем все еще узнавался мальчишка в черных одеждах из воспоминаний. Впрочем, кое-что было ново. Не то чтобы он стал менее уверен в себе – это сохранилось в манерах и речи, – но как будто не столь уверен в своем будущем. Это чувствовалось по тому, как он держал чашу, как пил. Что-то тревожило давнего учителя, хотя Маати никак не мог угадать причину этой тревоги.
– Грузчик, – повторил он. – То-то дай-кво удивился бы…
– Да и не он один. – Ота улыбнулся в чашу с вином.
Уединенный дворик чайной располагался на террасе, откуда была видна вся улица и южная оконечность города. Лимонные свечи – защита от кровососов – распространяли в воздухе ароматный дымок, придававший вину странный привкус. На улице ватага парней устроила песни с танцами, а три девицы со смехом наблюдали представление. Ота сделал долгий глоток.
– Ты, я вижу, тоже был удивлен?
– Да, – признался Маати. – Когда вы ушли, я думал… Все думали…
– О чем?
Маати набрал воздуха в грудь, сморщил лоб в попытке выразить домыслы и легенды, которые сам никогда не рассказывал. Ота-кво повлиял на его жизнь даже больше дая-кво и уж точно больше отца. Он представлял, как Ота основывает новый орден – мрачное, даже зловещее тайное общество, которое вступает в противостояние с даем-кво и его школой. Или пускается в морское путешествие, а может, попадает в гущу войны где-нибудь на Западе. Маати никогда бы в этом не признался, но был разочарован тем, в кого превратился его первый наставник – в простого обывателя.
– Я предполагал нечто иное, – ответил он, принимая неопределенную позу.
– Да и это было непросто. В первые месяцы я думал, помру с голода. Нас учили охоте и собирательству, но толку от этой науки оказалось немного. Когда я получил миску похлебки и пол-ломтя черствого хлеба за чистку курятника, то решил, что в жизни не ел ничего вкуснее.
Маати засмеялся. Ота улыбнулся и пожал плечами.
– А ты? – сменил он тему. – Селение дая-кво не обмануло твоих ожиданий?
– Пожалуй. Правда, там приходилось больше учиться, но это было нетрудно. Потому что я видел смысл. Не просто сложности ради сложностей. Мы изучали старинные языки и наречия Империи. Истории андатов и тех, кто их воплотил, узы, которыми их связали. Как они освобождались. Я раньше не знал, насколько трудно поработить андата во второй раз. То есть все наслышаны о том, как некоторых пленяли и в третий, и в четвертый раз, но я не…
Ота рассмеялся – тепло, весело, но не язвительно. Маати принял вопросительную позу. Ота жестом попросил извинения, едва не расплескав вино.
– Просто звучит так, будто тебе это нравилось, – сказал он.
– Так и было, – ответил Маати. – Меня это очень увлекло. Да и давалось неплохо. По крайней мере, учителя так считали. Хотя Хешай-кво меня немного озадачил.
– Как я?
– Нет, не так. И все же, Ота-кво, почему вы не пошли с даем-кво? Почему отказались?
– Потому что они не правы, – ответил Ота. – И я не хотел в этом участвовать.
Маати нахмурился, глядя в пиалу. Темная глянцевая поверхность отразила его лицо.
– А если бы он предложил снова, вы поступили бы так же? – спросил Маати.
– Да.
– Даже если бы пришлось жить грузчиком?
Ота глубоко вздохнул, обернулся и сел на перила, вперив в Маати темный, тревожный взгляд. Его руки замерли на полупозе, которая, будь она закончена, могла бы означать обвинение, требование объясниться или вопрос.
– Неужели моя работа – преступление? – спросил Ота. – Сначала Лиат, теперь ты. Все об одном и том же. Я начал брошенным ребенком – ни семьи, ни друзей. Даже не смел называться своим именем. И посмотри, чего я достиг: у меня есть работа, товарищи, любимая. Есть пища и кров. По ночам я могу слушать поэтов, философов или певцов, могу сходить в баню или чайную, выйти в море на паруснике. Неужели моя жизнь так плоха? Так ничтожна?
Маати удивился тому, с какой мукой это было сказано, если не с отчаянием. Ему показалось, что слова Оты предназначаются ему лишь наполовину.
– Конечно нет, – подумав, сказал Маати. – Не все ценное обязано быть великим. Если вы послушались зова сердца, какая разница, кто что скажет?
– Может, и никакой, а может, огромная.
– Если вы уверены в себе, вряд ли, – ответил Маати.
– А есть такие, кто уверен в своем выборе? Ты, например, уверен?
– Нет, – признался Маати. Озвучить глубочайшее из сомнений вышло легче, чем он ожидал. Он ни разу не поделился им ни с кем в школе, даже с даем-кво. А уж Хешаю не скажет даже под страхом смерти. Ота – другое дело. – Но сделанного не воротишь. Я уже принял все мои решения. Осталось только проверить, хватит ли у меня твердости им следовать.
– Хватит, – успокоил его Ота.
– Сомневаюсь.
Молчание тянулось, как смола. Под террасой на улице взвизгнула и засмеялась женщина. Вдалеке в ответ залаяла собака. Маати поставил опустевшую – только осадок остался на дне – пиалу и прихлопнул комара. Ота рассеянно кивнул – скорее себе, чем Маати:
– Ну что ж, значит, ничего не поделаешь.
– Уже поздно, а мы оба пьяны, – произнес Маати. – Утром все покажется лучше. Вот увидите.
Ота взвесил сказанное, после чего принял позу согласия.
