Маати вспыхнул. Тайна, которую он хранил долгие годы учебы у дая-кво, открылась в простом разговоре. Хешай-кво, впрочем, принял позу понимания, но сам отвел глаза и странно скривился, не то от досады, не то от муки.
– Хешай-кво…
– Я только что вспомнил об одном деле. Идем со мной.
Маати встал и пошел за учителем. Перед ними простирались хайские чертоги, каждый – больше селения, в котором жил дай-кво, больше всей школы. Поэт и ученик спустились по широкой мраморной лестнице в гулкий сводчатый зал. В прозрачном воздухе витали ароматы сандала и ванили.
– Скажи-ка, Маати, что ты думаешь о рабах?
Странный вопрос. С языка Маати чуть не сорвалось дерзкое «А я о них не думаю», но вместо ответа он на ходу кое-как изобразил просьбу о пояснении.
– Твое мнение о пожизненной кабале.
– Я как-то не думал…
– Так подумай.
Они миновали зал и вышли на широкую, усыпанную цветами дорогу, ведущую под гору, на юг. Перед ними расстилались сады экзотических цветов и фонтанов. За живыми изгородями или матерчатыми ширмами пели невольники, наполняя воздух мелодиями без слов. Солнце дышало жаром, как горн, воздух стал почти вязким от влаги. Казалось, они только-только пришли сюда, а Маати уже взмок и запыхался.
Встречные слуги и знать из утхайема останавливались, чтобы выказать уважение. Учитель не замечал ни их, ни жары. Его одежды, в отличие от платья Маати, свободно струились, как вода по камням, а на лбу не выступило ни капли. Мальчик кашлянул.
– В пожизненную кабалу попадают либо по собственной воле, ради блага тех, кому вручают свой договор, либо за какое-нибудь преступление, – осторожно произнес он, стараясь не допустить собственных суждений в формулировку.
– Этому тебя научил дай-кво?
– Нет. Просто… так устроена жизнь. Я и раньше это знал.
– А третий случай? Андаты?
– Не понимаю.
Учитель поднял безукоризненную бровь, улыбаясь незаметнейшей из улыбок:
– Андаты не преступники. Прежде чем их воплотят, они не имеют ни мысли, ни воли, ни облика и состоят из чистой идеи. Разве идея может заключить договор?
– Разве идея может отказаться? – возразил Маати.
– А знаешь ли ты, мальчик мой, кто выдает молчание за знак согласия? Вот то-то же.
Они прошли в срединные сады. Впереди выстроились приземистые павильоны, перемежающиеся широкими дорожками, почти улицами. Справа вырос высокий храм. Изгибы его крыш напомнили Маати летящую чайку. У одного из павильонов стояло множество повозок. Вокруг, оживленно переговариваясь, сновали рабочие. Маати заметил на чьей-то спине тюк хлопка. Его охватило волнение: наверное, сейчас он впервые в жизни увидит, как Хешай-кво будет повелевать андатом!
– Ну и ладно. Забудем об этом, – сказал его учитель, словно ждал какого-то ответа. – Хотя знаешь что? Позже поразмысли о нашем разговоре.
Маати выбрал позу ученика, принимающего задание.
Стоило им приблизиться к зданию, как работники и купцы расступились. Были здесь и утхайемцы в дорогих нарядах и украшениях. Маати заметил в толпе пожилую женщину в одеянии цвета утренней зари – личную советницу хая Сарайкета.
– А хай здесь? – спросил он, неожиданно оробев.
– Иногда бывает. Дает купцам понять, что им уделяют внимание. Глупый трюк, но срабатывает.
Маати нервно сглотнул – отчасти в предвкушении хайского визита, отчасти от равнодушного тона учителя. Они прошли арку и вступили под тенистые своды павильона. Просторный, как склад, он был доверху заполнен тюками хлопка-сырца. Свободными остались лишь узкое пространство под самым сводом и зазор шириной в ладонь под решеткой, на которой лежал хлопок. Перед тюками толпился народ – представители торговых Домов, чьи рабочие ждали снаружи, а на помосте стоял хай Сарайкета, человек средних лет с тронутыми сединой волосами, озирая собрание из-под прикрытых век. При нем находились советники, подчиняясь малейшему, почти неуловимому жесту. Маати ощутил в толпе давящую тишину. Затем по залу пополз шепот, сливаясь в неразборчивый гул. Хай поднял бровь и принял позу недоумения, исполненную почти нечеловеческого изящества.
Рядом с ним стоял какой-то толстяк, разинув лягушачий рот не то в ужасе, не то в изумлении. На нем было одеяние поэта. Маати почувствовал на плече руку учителя – твердую и холодную.
– Маати, – произнес учитель тепло и так тихо, что никто больше не мог услышать, – ты должен кое-что узнать. Я не Хешай-кво.
Маати вскинул голову. Черные глаза смотрели прямо на него, в их глубине пряталось что-то вроде лукавства.
– Т-тогда кто же вы?
– Раб, мой мальчик. Тот, кем ты мечтаешь владеть.
С этими словами мнимый учитель повернулся к хаю и взбешенному, брызжущему слюной поэту, изобразил приветствие позой, уместной скорее в чайной, чем перед лицом двух влиятельнейших особ. Маати с трясущимися руками согнулся в гораздо более формальном поклоне.
– Что это такое? – вознегодовал жаборотый поэт, по-видимому настоящий Хешай-кво.
– Это? – переспросил спутник Маати, оборачиваясь и разглядывая юношу, словно статую на витрине. – Как будто мальчик. Или юноша. Лет пятнадцати, а может, шестнадцати. Даже не знаю, как их называют в таком возрасте. Как бы то ни было, оно обреталось в верхних залах. Видимо, забытое и заброшенное. Другого применения ему не нашлось. Можно оно будет жить у нас?
– Хешай! – властно произнес правитель.
Он говорил как будто без усилий, но голос звучал гулко, как у актера, а нота неудовольствия заставляла поежиться.
– О-о… – протянул тот, что стоял возле Маати. – Я что-то натворил? Что ж, хозяин, вина целиком ваша.
– Молчать! – рявкнул поэт.
Маати почувствовал, как спутник застыл, и покосился на его лицо. Совершенные черты были сведены судорогой. Медленно, словно сопротивляясь малейшему движению, изящные руки сложились в покаянном жесте, спина согнулась знаком полной покорности.
– Я явился, дабы исполнить твою волю, хай Сарайкета, – произнес человек – нет, андат Бессемянный – тоном, исполненным меда и пепла. – Повелевай же, я повинуюсь.
Хай показал, что все услышал, но в его жесте проступила еле сдерживаемая злость. Толстяк-поэт посмотрел на Маати и ткнул рядом с собой. Юноша взбежал на помост. Андат медленно, словно через силу, последовал за ним.
– Надо было дождаться меня! – сердито прошептал Хешай-кво. – Сейчас самая страда. Можно подумать, дай-кво мало учил тебя терпению.
Маати склонился в позе глубочайшей вины:
– Хешай-кво, меня ввели в заблуждение. Я подумал, что он… То есть… Мне стыдно за эту ошибку.
– Еще бы! – бросил поэт. – Заявиться как снег на голову…
– Почтенный Хешай, – прервал его хай ядовитым тоном, – понимаю, новый любимец – новая забота. Однако как ни печально вас прерывать… – Он обвел жестом тюки хлопка.
Его руки были само совершенство, а двигались они словно в танце – красноречиво, плавно и выверенно. Маати никогда прежде не видел такой грации.
Хешай-кво кратко изобразил сожаление и повернулся к красавцу – андату Бессемянному. Миг-другой они смотрели друг на друга в безмолвном диалоге. Андат полунасмешливо-полупечально скривил губы. Спина Хешая-кво взмокла и задрожала, словно от большого усилия. Наконец Бессемянный отвернулся и театрально воздел руки перед мешками хлопка.
Спустя мгновение Маати услышал слабый стук, словно с неба упала одна дождевая капля. Потом звук повторился снова и снова, и скоро в павильоне хлынул невидимый ливень. Маати присел, где стоял – за спиной поэта и хая, – и заглянул под решетку с тюками. По наборному полу рассыпались, подскакивая, крошечные черные зернышки. Хлопковое семя.
– Готово, – объявил Хешай-кво, и Маати поспешно встал.
Хай хлопнул в ладоши и изящно выпрямился. Его одежды струились, будто живые. На миг Маати замер, благоговейно разглядывая правителя.
Пара слуг открыла тяжелые двери и затянула низкими голосами клич, призывая торговцев и их рабочих разбирать товар. Утхайемцы заняли посты у дверей, чтобы требовать налоги и пошлины за каждый проносимый мимо тюк. Хай стоял на помосте, суровый и прекрасный, еще больше похожий на призрака или бога, нежели Бессемянный.
– Не мог меня дождаться! – повторил Хешай-кво сквозь выкрики носильщиков и торговцев. – Паршивое начало учебы. Хуже некуда!
Маати снова виновато припал к земле, но поэт – его новый наставник – уже отвернулся. Маати медленно встал, весь красный от стыда и злости. Андат уселся на краю помоста, сложив вместе бледные, как кость, ладони. Встретив взгляд мальчика, он пожал плечами и принял позу глубочайшего раскаяния. Маати так и не понял, насколько она искренна. Однако не успел он выбрать ответ, как Бессемянный улыбнулся, опустил руки и отвел взгляд.
Амат Кяан сидела у окна на втором этаже собственного дома, глядя на город в свете заката. Солнце тронуло багрецом стены Веселого квартала. Иные дома утех уже вешали вывески и фонари, блеск и сияние которых соперничали с огоньками светлячков. Продавщица фруктов ударила в колокольчик и пропела зазывную песенку. Амат Кяан втирала жгучий бальзам в колено и лодыжку – эта ежевечерняя процедура помогала унять боль. День выдался долгий, а память о размолвке с Вилсином сделала его еще дольше. Вдобавок до утра было далеко. Предстояло еще одно малоприятное дело.
Все ее годы, числом пятьдесят восемь, прошли в Сарайкете. С далекого детства ей запомнилось, как отец, напевая под нос, прял готовый хлопок в тонкую тугую нить. Давно уже они с матерью ушли из жизни. Сестра Сихет сгинула в одном из домов Веселого квартала, когда Амат было шестнадцать. Она внушала себе, что время от времени видела Сихет мельком – постаревшую, умудренную, живущую тихой жизнью. Скорее, это был самообман. Ей хотелось, чтобы с сестрой все было хорошо, но в глубине души она понимала: это только мечты. Столько лет прошло… Они должны были так или иначе встретиться.
Иногда, лежа ночью в постели, Амат думала, что всей жизнью старается искупить случившееся с сестрой. Наверное, так все и произошло: ее решение работать на торговый Дом, продвижение по невидимой лестнице власти и богатства должно было уравнять падение сестры. Однако времени с тех пор утекло много, все, у кого надо было просить прощения, умерли или пропали. Положение давало ей полную волю.
Сестер у нее не осталось, как и родителей, а женой и матерью побыть не пришлось. Она почти выпала из мира, и одиночество пришлось ей впору.
По руке Амат пополз травяной клещ, готовясь пробуравить кожу. Она поймала его, раздавила ногтями и щелчком смахнула за окно. Фонарей снаружи стало больше, и зазывалы из разных заведений выставили певиц и флейтистов, чтобы приманивать посетителей – иногда даже посетительниц – к своим дверям. По улицам расхаживали восемь мрачного вида головорезов, одетых в цвета главнейших заведений Веселого квартала. Для пьяниц еще не пришла пора, так что стражники ходили и корчили свирепые рожи только для вида. Спокойнее Веселого квартала ночью в Сарайкете не было, хотя и опаснее – тоже. Амат подозревала, что из всех городов Хайема только здесь клиенты, не боясь за свою жизнь и честь, могут безбоязненно испытывать рассудок дурман-травами, спускать деньги на кости и хет, обесценивать любовь платой. Если кого убивали, то только шлюх и публичных бойцов. Не квартал, а пленительная отрава-мечта. Для Амат – любимый и в то же время пугающий.
Осторожный стук в дверь ее не удивил. Она ждала его, хотя и без радости. Встала, опершись на палку, и спустилась по длинной витой лестнице. На двери висел засов – не от бандитов, а от пьяниц, которые могли принять ее дом за бордель. Она подняла брус и распахнула дверь.
На улице стояла, сжав губы и потупившись, Лиат Чокави, милое создание: карие глаза цвета чая с молоком, золотистая и гладкая, как яичная скорлупа, кожа. И хотя ее личико по канонам красоты было кругловато, этот недостаток искупался молодостью.
Амат Кяан подняла левую руку, приветствуя ученицу. Лиат попыталась выразить благодарность, но напряженная фигурка замерла в полупозе. Амат удержалась от вздоха и отошла, впуская девушку в дом.
– Я ждала тебя раньше, – сказала она и заперла дверь.
Лиат обернулась у подножия лестницы и приняла формальную позу извинения.
– Досточтимый учитель… – начала она, но Амат ее прервала:
– Зажги свечи. Я сейчас.
Лиат на мгновение замешкалась, но потом повернулась и пошла вверх по лестнице – заскрипели ступеньки. Амат налила себе чашку сдобренной лимоном воды и побрела за девушкой. Недавняя растирка пошла на пользу. Обыкновенно Амат просыпалась и убеждала себя, что ходьба не доставит хлопот, однако уже к вечеру суставы болели. Старость подкрадывалась, как трусливый вор, но Амат не хотела сдаваться. И все-таки по пути на второй этаж она всем своим весом налегала на трость.
Лиат села на подушку рядом с дубовым письменным столом, поджав ноги, потупив глаза. Огоньки лимонных свечей плясали на едва ощутимом ветерке, а дым отпугивал самых злых кровососов. Амат села у окна и убрала полы платья, как если бы готовилась к работе.
– Старый Санья в этот раз оказался придирчивее. Обычно с ним нетрудно договориться. Давай бумаги, будем оценивать убытки.
Она вытянула руку. Через несколько мгновений ее пришлось опустить.
– Я потеряла договоры, – сдавленно прошептала Лиат. – Простите! Мне нет оправдания.
Амат отпила из чашки. Лимон добавлял воде прохлады.
– Потеряла?!
– Да.
Амат выдержала паузу. Девушка не подняла глаз. По круглой щеке скатилась слезинка.
– Плохо дело.
– Прошу, только не отсылайте меня обратно в Чабури-Тан! – выпалила ученица. – Мать так гордилась, когда меня сюда взяли, а отец – он не…
Амат подняла руку, и мольбы иссякли. Лиат уставилась в пол. Амат со вздохом вытащила из рукава связку бумаг и бросила девушке на колени. По крайней мере, девчонка не соврала.
– Один носильщик нашел это между тюками иннисского урожая, – сказала Амат. – В награду я отдала ему твое недельное жалованье.
Лиат подобрала страницы. Ее напряжение вмиг схлынуло, она упала лицом в колени и пролепетала: «Благодарю!» – скорее не Амат, а какому-то богу.
– Полагаю, нет нужды объяснять, что случилось бы, если бы о пропаже узнали. Все уступки, которых наш Дом добился от ткачей Саньи за прошлый год, были бы отменены.
– Знаю. Простите меня. Мне очень стыдно.
– Ты хоть представляешь, как договор мог выпасть у тебя из рукава? И почему именно на складе?
Лиат густо покраснела и отвела глаза. Амат поняла, что догадка попала в цель. Следовало бы рассердиться, но она ощутила только сочувствие, вспоминая себя. Лиат шел восемнадцатый год – возраст, когда так легко ошибиться.
– Ты хоть принимаешь меры, чтобы не родить ему ребенка?
Взгляд девушки метнулся к Амат и тут же, шустрой мышью, – в сторону. Лиат сглотнула. Теперь даже кончики ее ушей пылали. Она смахнула с ноги невидимую мошку.
– Я хожу к Чисен Ват за настоем, – тихо отозвалась Лиат после долгой паузы.
– Боги мои! Только не к ней! Она сама не поймет, как отравит. Ступай лучше к Уррат на Бусинную улицу. Я всегда ее посещала. Скажешь, что от меня.
Когда Амат взглянула на девушку, та сидела молча, но смотрела ей прямо в глаза. Вид у нее был потрясенный. Амат, кажется, и сама смутилась – запылали щеки. Она приняла вопросительную позу:
– Что? Думаешь, любовь после меня родилась? Иди покажись Уррат. Может, мы еще сумеем уберечь тебя от худшего, на что способны молодость да глупость. Уму непостижимо: забыть контракт на ложе страсти. Раз уж заговорили, кто на этот раз? Тот же Итани Нойгу?
– Итани – мой друг сердца! – заспорила Лиат.
– Да-да. Слыхали.
Он был недурен собой, этот Итани. Амат видела его несколько раз – обычно, когда разыскивала ученицу, которая частенько вилась возле складов, где он работал. У него было продолговатое лицо, широкие плечи и, пожалуй, слишком живой ум для грузчика. Он знал счет и азбуку. При должном честолюбии такой молодец мог найти работу получше…
Амат нахмурилась. Ее поза сделалась напряженнее еще до того, как оформилась мысль. Итани Нойгу – широкоплечий, крепкий… Конечно, ему найдется работа получше. Разогнать бродячих псов, например, или убедить придорожное отребье поискать добычу легче Марчата Вилсина. Вряд ли Марчат станет проверять, с кем его работники делят постель. А постель – отличное место для разговоров.
– Амат-тя, вам нехорошо?
– Итани. Где он сейчас?
– Не знаю… Скорее всего, пошел к себе в барак. Или в чайную.
– Сможешь его разыскать?
