Лиат кивнула. Амат жестом велела подать брусок туши. Девушка встала, взяла его с полки и принесла к столу. Амат расправила лист бумаги, собралась с мыслями и начала писать. Перо царапало сухо, точно когтем.
– У меня будет к нему кое-какое поручение. Марчату Вилсину нужен телохранитель на ночь. Он отправляется на встречу в предместья и не хочет идти без сопровождения. Не знаю, сколько эта встреча продлится. Может, и долго. Попрошу его распорядителя освободить Итани от работы на завтра.
Она взяла еще один лист, поскребла пером тушь и начала второе письмо. Лиат читала из-за ее спины.
– Это доставь Ринату Ляните, если не найдешь Итани, – сказала Амат, не отрываясь от бумаги. – На крайний случай сойдет и Ринат. Не хочу, чтобы Вилсин ждал впустую.
– Как изволите, Амат-тя, но…
Амат подула на лист, чтобы высушить тушь. Лиат осеклась и не стала обозначать своих чувств жестом, однако между бровями у нее залегла складка. Амат тронула надпись. Тушь почти не размазалась. Что ж, для этого случая сгодится. Она сложила оба приказа и запечатала воском. Сшивать края было некогда.
– Ну, говори, что хочешь сказать, – велела Амат. – И хватит хмуриться. А то голова заболит.
– Это моя ошибка, Амат-тя. Разве Итани виноват в том, что я потеряла документы? Не наказывайте его за…
– Я и не наказываю, Лиат-кя, – прервала ее Амат, чтобы подбодрить. «Кя» после имени звучало сердечнее, по-свойски. – Пусть просто окажет мне услугу. А когда вернется, расскажет о своем приключении: где был, что видел, сколько длилась встреча. Все, что запомнил, и только тебе, никому другому. А ты передашь мне.
Лиат забрала письма и сунула себе в рукав. Складка между бровями никуда не исчезла. Амат захотелось стереть ее пальцем, как случайный штрих с бумаги. Девочка слишком много думает. Может, зря все это затеяно? Забрать бумаги, пока не поздно?
Хотя тогда Амат не узнает, какие дела Марчат Вилсин ведет без ее участия.
– Так ты мне поможешь, Лиат-кя?
– Конечно, но… что-то не так, Амат-тя?
– Да, но пока пусть это тебя не тревожит. Просто сделай, как я прошу, а прочее – моя забота.
Лиат поклонилась, собираясь уйти. Амат ответила позой благодарности и прощания учителя с ученицей. Лиат сошла вниз по ступенькам; через некоторое время раздался стук закрываемой двери. Снаружи, за окном, вспыхивали и гасли огни светлячков, еще более яркие с наступлением сумерек. Амат окинула взглядом улицы: огнедержца с печью на углу, юношей, группками направляющихся в Веселый квартал, чтобы обменять серебро и медь на удовольствия, от которых к утру не останется и следа. В этой толчее споро пробиралась Лиат – к складам и жилищам грузчиков, красильщиков и ткачей.
Амат глядела вслед, пока девушка не исчезла за углом, а потом сошла вниз и заперла дверь на засов.
2
До пограничной арки на выезде из Сарайкета было недалеко. Марчат со спутником дошли до нее от Дома Вилсинов, пока луна поднялась на два мясистых пальца старого гальта. Строения так и стояли вдоль дороги, изредка выплескиваясь на поля и в густые рощи, но за огромной каменной дугой – под ней могли вровень проехать три повозки, а высотой она была с дерево – город кончался.
– В Гальте есть стена, – произнес Марчат.
Итани сделал вопросительный жест.
– Вокруг города, – пояснил Марчат. – Для защиты от вражеских набегов. У нас, в отличие от твоих предков, нет андатов, чтобы держать противника в узде. В моем родном Киринтоне мальчишек за провинности отправляют чинить стену.
– Звучит неприятно, – согласился Итани.
– А как наказывают сорванцов в Сарайкете?
– Не знаю.
– Ты что, никогда не таскал пирогов из кладовки?
Итани улыбнулся. Улыбка у него была смелая, уверенная.
– Таскал, только не попадался.
Марчат захохотал.
«Странно, должно быть, мы смотримся со стороны, – подумал он. – Старый гальт с посохом – не то опираться, не то отгонять собак – и этот дюжий парень в рабочем тряпье. Остается надеяться, что никто не заподозрит неладное».
– Твоя фамилия Нойгу? Точно, Нойгу. Вспомнил. Ты работаешь у Мухатии, верно?
– Да, повезло мне, – ответил Итани.
– А я слышал, он редкий придира.
– Не без этого, – добродушно согласился Итани. – С ним мало кто любит работать. Остер на язык и ненавидит опаздывать к сроку.
– Стало быть, ты не жалуешься?
Итани пожал плечами. Еще очко в его пользу. Парню не нравится старший, это ясно, и все-таки он не жалуется, хотя есть возможность – с ним рядом глава Дома. Марчата это устраивало еще по одной причине: коль скоро Итани оказался порядочным человеком, ночь обещает быть менее гадкой.
– А что еще в Киринтоне не так, как у нас? – спросил Итани, и Марчат стал рассказывать.
О Гальте своего детства. О войне с Эймоном, о сборе черники, о зимних праздничных кострах, куда приносят на сожжение свои грехи. Юноша внимательно слушал, понимающе кивал. Вполне возможно, он просто заискивал, но делал это умело. Вскоре Марчата охватила тоска по полузабытому. Когда-то он жил в собственном мире – до того, как дядя отправил его сюда.
Дорога, которой они шли, и днем была малолюдной, не говоря о глухой ночи. В темноте щербатая брусчатка, а потом неровная земля стали еще менее пригодны для ходьбы – того и гляди споткнешься, – а мошкара и ночные осы тучами роились вокруг, радуясь относительной прохладе. В древесных кронах звенели цикады. Пахло дождем и луноцветами. Ни в одном из домов, освещенных свечами и фонарями, на путников как будто не обращали внимания. Спустя некоторое время пропали и эти последние следы сарайкетской окраины. Здесь город заканчивался. Поля вплотную подступали к дороге. По пути дважды попадались группки людей – просто проходили мимо, даже не взглянув. Один раз в траве зашуршало что-то крупное, но с дороги ничего не было видно.
Приближаясь к предместью, Марчат почувствовал, как юноша замедлил шаг, словно робея: то ли заразился его страхом, то ли по какой другой причине. Когда впереди замерцали первые огни поселения, Итани заговорил:
– Марчат-тя, я тут подумал…
Вилсин попытался изобразить внимание соответствующей позой, но посох помешал. Тогда он просто спросил:
– О чем же?
– Скоро истекает срок моего договора.
– Правда? А сколько тебе лет?
– Двадцать. Просто я рано его заключил.
– Да уж. Сколько же тебе было? Пятнадцать?
– Есть одна девушка, – произнес Итани, смущенно подбирая слова. – Она… в общем, она не из рабочих. Кажется, мое положение ее стесняет. Я не ученый и не переводчик, хотя знаю и счет, и азбуку. Вот и подумал: вдруг у вас есть на примете место…
Даже в темноте Марчат увидел, как руки парня сложились в позе уважения. Так вот оно что…
– Думаешь, если устроишься повыше, она станет любить сильнее?
– Тогда ей будет со мной полегче, – ответил Итани.
– А тебе самому?
Он улыбнулся и пожал плечами:
– Моя работа – таскать тяжести. Бывает утомительно, но не сложно.
– Сейчас не припомню ничего подходящего. Хотя постараюсь поискать.
– Спасибо, Вилсин-тя.
Они прошли еще с десяток шагов. Свет как будто сгустился. Залаяла собака, но не настолько близко, чтобы внушить опасение. К тому же на лай никто не отозвался.
– Это подруга подговорила тебя ко мне обратиться? – спросил Марчат.
– Она, – согласился Итани.
Стеснение в его тоне исчезло.
– Ты влюблен в нее?
– Да, – ответил парень. – Хочу, чтобы она была счастлива.
«Это не одно и то же», – подумал Марчат, но вслух говорить не стал. Когда-то и он был в таком возрасте и не настолько выжил из памяти, чтобы знать: стариковское занудство ничего не даст. Ко всему прочему, они уже пришли по назначению.
Улочки предместья были грязны и пахли больше отхожей ямой, нежели цветами. Домики с полусгнившими кровлями и грубыми каменными стенами стояли наискось к дороге. Пройдя два перекрестка до середины поселения, путники очутились перед приземистой длинной постройкой, стоящей у въезда на местную площадь. На крюке у двери висел фонарь. Марчат поднял руку:
– Жди меня здесь. Вернусь, как только смогу.
Итани понимающе кивнул. Насколько Марчат смог разглядеть, в позе юноши не было ни возражений, ни колебания. Сам он едва ли ответил бы тем же, попроси его кто стоять в этой дыре посреди ночи невесть сколько времени. «Да пребудут с тобой боги, бедняга, – подумал Марчат. – И со мной, раз уж я тебя сюда привел».
Внутри было темно. Потолок нависал над головой, а стены давили, хотя комната была довольно просторной. Ощущение было как в пещере. Сходство усиливали запах плесени и застоявшейся воды, черные дыры дверных проемов и арочные переходы в соседние комнаты. У стены стоял низкий стол, возле него – двое мужчин. Один – дюжий увалень с кинжалом за поясом – сразу впился в Марчата глазами. Второй, с лицом круглым как луна, приятный на вид, приветственно кивнул.
– Ошай, – произнес Марчат в ответ.
– Добро пожаловать в наше скромное обиталище, – произнес лунолицый и улыбнулся.
«С такой вот вежливой улыбкой, верно, сажают на тонущий корабль», – подумал Марчат.
– Мне сюда? – спросил он.
Ошай кивнул на грубо сколоченную дверь в глубине полутемной комнаты, еле заметную в свете свечи.
– Он ждет, – сказал Ошай.
Марчат проворчал что-то под нос и побрел в темноту. Дверная створка прогнила от сырости, кожаные петли отвисли. Пришлось приподнять дверь за ручку, чтобы закрыть за собой. Комната для встреч оказалась меньше, светлей и уединеннее. В стенной нише стояла оплывшая до половины ночная свеча. Еще несколько горело на столике, а сидел за ним не кто иной, как андат. Бессемянный. У Марчата мурашки поползли по спине, когда существо стало его разглядывать черными глазищами. Даже в наилучшей обстановке встреча с андатом выбивала из колеи.
Марчат принял позу приветствия. Бессемянный ответил тем же, после чего придвинул к собеседнику табурет и предложил садиться. Марчат так и сделал.
– А поэт не догадывается, что ты здесь? – спросил он.
– Великий поэт Сарайкета весь вечер пьет как лошадь. По своему обыкновению, – ответил андат тоном будничным и ровным, словно зеркало. – Ему безразлично, где я и что делаю.
– Женщина, я слышал, уже здесь?
– Да. Ошай сказал, она отлично нам подходит. Покладистая, доверчивая и бесконечно наивная. Едва ли испугается и сбежит, как та. Вдобавок она с Ниппу.
– Ниппу? – переспросил Марчат и усмехнулся. – Это же на краю океана! Не боишься навлечь подозрения? С какой стати простой крестьянке с полудикарского острова плыть в такую даль, чтобы избавиться от младенца?
– Повод сам придумаешь, – отмел возражения Бессемянный. – Главное, она говорит только на островных языках. Если бы рядом с ее деревней был порт, она наверняка выучила бы одно из цивилизованных наречий. А так ты сможешь использовать Ошая как переводчика. Все просто.
– Моя распорядительница может знать ее язык.
– А нельзя ли переложить это на кого-нибудь, кто не знает? – спросил андат. – Или у тебя в Доме все полиглоты?
– Кто отец, известно? – сменил тему Марчат.
Бессемянный повел рукой. Жест не относился ни к одной из принятых поз и, судя по движению тонких пальцев, означал целый мир и все внутри его.
– Кто знает? Какой-нибудь заезжий рыбак. Или купец. Мало ли кому случилось побывать в тех местах и залезть к ней под юбку. В любом случае нам до него дела нет. А как твоя часть плана, выполняется?
– У нас все готово. Дары уже собраны. В основном жемчуг да сотня полос серебра – то, чем обычно платят островитяне. Хай не придерется, а потом будет поздно.
– Вот и славно, – отозвался Бессемянный. – Устрой аудиенцию при дворе. Если все пройдет без заминки, больше не встретимся.
Марчат хотел было выразить облегчение по этому поводу, но на полупозе спохватился, что его неправильно поймут. Бессемянный, однако, заметил эти метания. Бледные губы изогнулись в усмешке. Марчат оставил позу, чувствуя, что багровеет от досады.
– Это точно подействует? – спросил он.
– Я и прежде исторгал младенцев до срока. Меня для того и создали.
– В твоих силах сомнений не было. Я хотел узнать, точно ли это его сломит? Хешая то есть. Он годами терпел твои худшие выходки. И если наша маленькая трагедия не подействует… Если существует хоть малейшая вероятность провала, если хай выяснит, что гальты замышляют уничтожить его драгоценного андата, последствия будут ужасными.
Бессемянный сместился на край стула, глядя в никуда. Марчат как-то слышал, что андаты дышат, лишь когда говорят. В затянувшемся молчании он наблюдал за собеседником. Слух оправдался: грудь под одеянием не двигалась, пока андат не набрал воздуха и не произнес:
– Хешай вот-вот убьет нерожденное дитя. Любимое. Нет ничего хуже этого – по крайней мере, для него. Представь себе. А эта островитянка… Он увидит, как свет померкнет в ее глазах, и будет знать, что во всем виноват он сам. Ты желаешь знать, сломит ли его это? Я отвечу: раздавит.
На миг оба замолкли. Лицо андата сделалось таким кровожадным, что Марчат заерзал на стуле. И тут же, словно они обсуждали какое-нибудь невинное мероприятие вроде сбора тростника, Бессемянный откинулся на стуле и усмехнулся.
– Когда поэт ослабеет, вы от меня избавитесь, – произнес он, – а мне уже будет все равно. Так что мы оба останемся в выигрыше.
