Амат еще раз отпила чая, прежде чем ответить:
– Нет.
Марчат шепотом выругался.
– Эдденсийцы, считай, все прислали, а наш собственный хлопок до сих пор на корню?
– Как будто так.
– Сколько не хватает до полной загрузки?
– Одной десятой.
Марчат нахмурился и поднял глаза к потолку, подсчитывая невидимые цифры, читая пустоту, как книгу. После недолгого молчания он вздохнул:
– А нет ли возможности обратиться с этим к хаю? Обсудить еще раз условия…
– Нет.
Марчат фыркнул с досады:
– Вот за что я не люблю Хайем! Будь мы сейчас в Бакте или Эймоне, все еще можно было бы переиначить.
– Да, потому что за стеной стояли бы гальтские воины, – сухо парировала Амат.
– Вот именно. Тогда время бы сразу нашлось. Проверь, – может, у кого из других Домов склады перегружены?
– У Чадхами, знаю, есть излишек хлопка. К тому же Тиян и Яанани обхаживают одного западника. Кто успеет раньше, тот и перетянет купца на себя. Можем продать им свою очередь к андату, а сами пойдем потом, когда наш товар подоспеет.
Марчат задумался. Они еще немного обсуждали стратегию Дома – с кем объединиться и как потом эту связь выгодно разорвать, если в том возникнет нужда.
Амат, разумеется, не рассказывала хозяину всего. В этом заключалась ее работа: удерживать все в голове, извещать Марчата о том, что ему нужно знать, а с остальным разбираться самой. Основой их дела была торговля хлопком и связанная с ней сеть отношений между ткачами, красильщиками, изготовителями парусов, судовладельцами, землевладельцами, добытчиками руды – та отрасль, на которой искони богател Сарайкет. Кроме этого, в отличие от Гальта, Эдденси и Бакты, Западных земель и Восточных островов, Сарайкет война обходила стороной. Все города Хайема защищали поэты и силы, которыми те обладали. Лишь под этой защитой могли съезжаться купцы со всего света, чтобы играть в донельзя серьезные игры – торговлю и товарообмен.
После того как они все решили и согласовали, Амат договорилась с Вилсином, когда занести бумаги в торговый Дом. Обсуждать дела в банях – это одно, а мочить только что составленные договоры – совсем другое, чего она позволять не собиралась. Впрочем, Вилсин ее понимал. Видя, что Амат начала выбираться из воды, он поднял руку, чтобы задержать ее.
– Вот еще что, – произнес Вилсин, и Амат опустилась в бассейн. – Мне нужен охранник на этот вечер, где-то к половине свечи. Ничего особенного – так, собак отгонять.
Амат склонила голову набок. Марчат говорил спокойно, обычным тоном, но в глаза не смотрел. Она сделала вопросительный жест.
– У меня встреча, – сказал Вилсин. – В одном из предместий.
– По делам Дома? – спросила Амат таким же ровным голосом.
Он кивнул.
– Понятно… Значит, в полсвечи встретимся у твоих ворот.
– Нет. Амат, мне нужен какой-нибудь громила, чтобы отпугивал зверье и бандитов. Зачем мне женщина с палкой?
– Я приведу охрану с собой.
– Просто пошли его ко мне, – свернул разговор Вилсин. – Остальное – моя забота.
– Как угодно. И давно ли Дом начал заключать сделки без моего участия?
Марчат Вилсин поморщился и тряхнул головой, бормоча что-то под нос. От его вздоха пошла рябь по воде и пролился чай.
– Дело очень щекотливое, Амат. Вот и все. Я решил вести его сам. Когда смогу, поделюсь с тобой подробностями, а пока…
– Пока?
– Трудно объяснить. Подробности таковы, что… Не хочу об этом распространяться.
– Почему?
– Речь идет о скорбном торге. Девица на приличном сроке, живот уже заметный. Избавление от ребенка – дело щекотливое, тут надо действовать без огласки.
Амат внутренне возмутилась, но спокойным тоном ответила:
– Что ж, понимаю. Если ты опасаешься мне доверять, полагаю, лучше было бы не посвящать меня в это дело. Пожалуй, подыщу себе замену.
Вилсин досадливо хлопнул по воде. Амат скрестила руки. Оба знали, что угроза ненастоящая: Дому Вилсинов без Амат придется туго, да и ей будет хуже, лишись она этой работы. Однако, как распорядительнице, ей совсем не нравилось быть в стороне от дел.
Марчат вспыхнул, от стыда или злости – трудно понять.
– Не городи гору, Амат! Мне это нравится не больше твоего, но сделка есть сделка. И я намерен проследить за ее исполнением и попросить хая об аренде андата. Девушке будет обеспечен хороший уход и до, и после, а все, кому нужно заплатить, получат свое. В конце концов, я работаю на Дом Вилсинов дольше тебя. Я отдаю тебе приказы. Уж наверное, я свое дело знаю!
– Я собиралась сказать то же самое, только про себя. Ты двадцать лет слушал мои советы. Если я как-то подорвала твое доверие…
– Нет.
– Тогда почему отстраняешь меня – в первый раз за все эти годы?
– Если бы я мог сказать, не пришлось бы тебя отстранять. Просто поверь, здесь решаю не я.
– Твой дядя велел ничего мне не говорить? Или заказчица?
– Мне нужен охранник. К половине свечи.
Амат изобразила сложную позу согласия с легким оттенком раздражения, зная, что Вилсин второй смысл не уловит. Она всегда выражалась слишком сложно для гальта, если тот ее злил. Амат встала, а Вилсин подогнал к себе поднос с чашками и налил чая.
– Можешь хотя бы сказать, кто заказчик?
– Нет. Спасибо, Амат, – попрощался Вилсин.
В женской комнате она вытерлась и оделась. Теперь улица досаждала ей своим шумом. Амат свернула к гальтскому Дому Вилсинов – на север и вверх по холму. В тени у прилавка водовоза задержалась выпить прохладительного и собраться с мыслями. До сих пор Вилсину не приходилось устраивать скорбный торг – прерывание беременности силой андата, хотя другие Дома брали на себя роли посредников в подобных случаях. Амат беспокоила такая перемена, беспокоила таинственность и то, зачем Марчат Вилсин попросил ее прислать телохранителя. Уж не хочет ли он подспудно, чтобы Амат все-таки докопалась до правды?
Маати замер, чувствуя, что сердце вот-вот выскочит из груди. Бледнокожий незнакомец медленно обошел его, ощупывая черными глазами каждый оттенок приветственной позы. Маати не дрогнул: помогли годы обучения в школе и у дая-кво. Его руки знали, как скрыть волнение.
Человек в одеждах поэта остановился, глядя с одобрением и легкой иронией. Изящные пальцы сложились в жесте приветствия – не самом теплом, но и не официальном. Получив ответ, Маати вытянул руки по швам и встал ровно. Первая оторопь от внезапного появления учителя прошла, и он подумал: вот уж не ожидал, что Хешай-кво так молод и красив!
– Как тебя зовут, мальчик? – спросил тот.
Его голос был холодным и жестким.
– Маати Ваупатай! – отчеканил ученик. – В прошлом – десятый сын Нити Ваупатая, теперь – самый молодой поэт.
– А, с запада. У тебя до сих пор акцент.
Учитель сел на стул у окна, скрестив руки и продолжая откровенно разглядывать Маати. Комнаты, которые Маати все это время считал пышными, в присутствии черноволосого красавца вдруг выпятили свое убожество, а тонкие хлопковые занавеси, колеблющиеся на жарком послеполуденном ветерке, по сравнению с кожей поэта показались грязными тряпками. Будто сияющий камень оправили в жесть. Учитель улыбнулся не очень доброй улыбкой. Маати согнулся в позе ученической покорности:
– Хешай-кво, я прибыл сюда по велению дая-кво учиться вашему мастерству, если вам будет угодно взять меня в ученики.
– Брось! Мы не танцоры, чтобы шаркать и кланяться. Сядь туда. На кровать. Хочу тебя порасспрашивать.
Маати сел, куда было велено, и поджал ноги, как на уроках дая-кво. Поэта его поза, похоже, позабавила.
– Итак, Маати, когда, говоришь, ты прибыл? Шесть дней назад?
– Семь, Хешай-кво.
– Семь. Однако тебя никто не встретил и не проводил в дом поэта. Уж за семь дней хозяин мог бы и показаться, как думаешь?
К Маати эта мысль приходила, и не раз, но, прежде чем ответить, он принял позу благодарности за урок.
– Я тоже поначалу так подумал. Однако по прошествии времени понял, что это очередная проверка.
На совершенном лице мелькнула легчайшая улыбка, и Маати ощутил прилив радости оттого, что угадал правильно. Новый учитель дал знак продолжать, и Маати чуть приосанился.
– Я подумал: а вдруг испытывают мое терпение? Чтобы убедиться, что я не стану торопить других, не имея на то права. Хотя потом я решил, что вы хотите узнать, как я расходую свободное время. Терпение и бездействие сами по себе ничему не учат, а у здешнего хая величайшая в летних городах библиотека.
– И ты все эти дни сидел в библиотеке?
Маати ответил утвердительной позой, не совсем понимая, что означает тон учителя.
– Вот это, Маати-кя, – произнес тот с неожиданной фамильярностью, показывая за окно – на сады, русла улиц и черепичные крыши до самого моря, – дворцы хая Сарайкета. Там обитают сотни придворных и чиновников. Ни одного вечера не проходит без представлений, пения или танцев. И ты говоришь, что все время возился со свитками?
– Я провел один вечер с людьми утхайема. Они были с запада… из Патая, откуда я родом.
– И ты надеялся узнать что-нибудь про родных.
Прозвучало это не как обвинение, хотя могло бы. Маати смущенно закусил губы и повторил утвердительную позу. Улыбка, которую она вызвала, казалась участливой.
– И что же ты узнал за столь плодотворно прожитые дни из книг Сарайкета?
– Я изучил историю города и его андата.
Изящные пальцы произвели жест, который и одобрял, и призывал следовать дальше. Черные глаза излучали интерес, подсказывая Маати, что справляется он неплохо.
– К примеру, я узнал, что дай-кво – предыдущий – прислал вас сюда, когда Иана-кво не сумел удержать Облетающие Лепестки после смерти старого поэта Миата-кво.
– Скажи-ка, почему он на это пошел?
– Потому что Облетающие Лепестки ускоряла созревание хлопка в течение прошлых пятидесяти лет, – ответил Маати, довольный своей памятью. – Она заставляла коробочки… раскрываться, если не ошибаюсь. При этом собирать волокна становилось легче. С ее потерей городу пришлось искать другой способ ускорить сбор и улучшить обработку хлопка, чтобы получить преимущество перед Гальтом и Западными землями, иначе торговцы отправились бы туда и всему городу пришлось бы перемениться. Однако вы приручили Исторгающего Зерно Грядущего Поколения, иначе Неплодного, как его называют на севере, или Бессемянного – в городах юга. Торговым Домам достаточно заключить соглашение с хаем, и вычесывать из хлопковой ваты семена не придется. Раз на это уходит почти столько же времени, как и на сбор урожая, хлопок попадает к ткачам раньше, чем где-либо еще. Поэтому другие страны и города начали присылать нам свой хлопок, а следом перебрались ткачи, красильщики и портные – все ремесленники.
– Да. И поэтому Сарайкет удерживает позиции, платя лишь каплями крови от уколотых ткаческих пальцев, – сказал учитель, принимая позу подтверждения со слабиной в запястьях, что смутило Маати. – Хотя кровь – не деньги, верно?
Пауза затянулась, пока Маати, чувствуя неловкость, не поспешил ее нарушить:
– А еще вы избавили летние города от крыс и змей.
Поэт ответил чем-то вроде улыбки. Когда он заговорил, в его тоне прозвучало удивление и недовольство собой:
– Да. Зато приманил туда гальтов и западников.
Маати жестами согласился – без прежнего официоза. Учитель как будто не возражал. Казалось, ему даже приятно.
– Я многое узнал о швейном производстве, – произнес Маати. – Не догадывался, сколько всего нужно знать о хлопке и о том, как его обрабатывают, о торговых путях… Я прочел целую книгу о мореходстве.
– А сам даже не был у моря?
– Не был.
Учитель принял ответ без порицания и одобрения, но с оттенком того и другого.
– И все из-за какой-то проверки, – произнес он. – Впрочем, немудрено: ведь ты поступил в школу совсем маленьким, а значит, у тебя на них нюх. Как ты справлялся с угадайками у дая-кво?
– Вы… простите, Хешай-кво. Вам очень нужно это узнать?
– Пожалуй, такие вещи способны сказать о многом. Особенно когда их утаивают. Верно?
Маати принял позу извинения. Потом он заговорил, опустив глаза, хотя лжи в его словах не было:
– Когда я попал в школу, один мальчик – еще в начальных классах – сказал мне кое-что. Нас послали рыхлить землю, а у меня оказались слишком нежные руки, и я не мог закончить работу. И вот наш воспитатель, из «черных одежд», – его звали Ота-кво – очень на меня рассердился. Но потом, когда я рассказал, почему не могу сделать то, о чем он просит, он попытался меня утешить и сказал, что, если бы я трудился сильнее, это не помогло бы. Вскоре он бросил школу.
– И?.. Хочешь сказать, кто-то тебе все объяснил? Звучит не очень-то честно.
– А он ничего секретного мне не говорил. Сказал только кое-что о школе, дал повод задуматься. А потом…
– И как только ты понял, где искать, ответы нашлись сами. Ясно.
– Не совсем так.
– А ты не спрашивал себя, достиг бы ты всего этого сам? В смысле, если бы твой Ота-кво не объяснил правил игры?
