Сыночек, будто почувствовав, что маме и так непросто, ведется себя хорошо. Ночью спал крепко – покушать просыпался всего два раза, да и сейчас лежит спокойно, пытается дотянуть свою ножку до ротика и ею полакомиться. Слышу, как он сладко покряхтывает, и мысленно улыбаюсь.
Ради него я обязательно смогу пережить все навалившиеся невзгоды.
Наш педиатр говорит, что тянуть ноги в рот Никитушке ещё рано, только вот разве малышу это можно объяснить?
Будь у меня такие аппетитные пальчики и пяточки, я бы сама их хотела попробовать.
– Доброе утро, мой милый, – кое-как разлепив опухшие от ночных слез глаза, смотрю на сынишку. Сегодня он почти всю ночь спал вместе со мной. Побоявшись его уронить, пока укачиваю после кормления, я оставила его в специальном коконе у себя на постели, хотя обычно перекладываю в кроватку. – Ты выспался?
Протянув руку, глажу округлый животик.
Услышав мой голос, малыш реагирует мгновенно. Оторвавшись от важных дел, выпускает из захвата обе свои ножки и, повернув головку набок, беззубо мне улыбается.
Сердце в этот момент пропускает удар. Тону в нежности и умилении.
Пусть его папа и оказался парнокопытным животным, но всё в моей жизни он появился не зря.
Где бы я ещё раздобыла такое сладенькое, вкусно пахнущее молочком сокровище?
– Ты в хорошем настроении сегодня, да? – спрашиваю, заметив, как он начинает пускать пузыри.
Притягиваю к себе кокон поближе. Так, чтобы сын у меня под бочком оказался. Тепленький, родной и самый прекрасный мальчик на свете.
Никитка от радости сучит ножками, будто разгон собирается брат.
Две недели назад мы были на приеме у педиатра. Взвесив и осмотрев малыша, женщина поделилась своими предположениями, дескать, месяцам к семи он у вас уже научится вставать и попробует делать первые шаги. Рано, но если ребенок такой, ничего не поделать.
Сейчас обнимаю его и пытаюсь представить, каким он будет через месяц, два, полгода…
Сложно осознать, что это тот самый мальчик, который умещался в животике и любил по ночам отбивать мои внутренности, особенно мочевой пузырь.
На поздних сроках я так часто вставала в туалет, что Илья частенько шутил, мол, нам бы не помешала перепланировка квартиры. Такая, в которой спальня и туалет находятся друг напротив друга.
Воспоминания о муже неожиданно резко поднимают во мне волну отторжения. Психика не перестроилась и забываясь, я упускаю тот факт, что этого человека стоит вычеркнуть из своей жизни и не вспоминать.
Пока с трудом представляю, как это сделать, но буду стараться.
Я смогу справиться с болью, главное себя контролировать.
Первое время я часто плакала из-за мамы. И когда папе надоедало видеть меня зареванной, он обещал, что накажет, если ещё хотя бы одну слезинку.
Тогда мне хватило два раза по часу постоять в углу, чтобы прийти к выводу: стоит учиться держать свои эмоции при себе.
А сейчас, после его смерти я что-то расслабилась. Потеряла самообладание и всецело отдалась горю. Похоже, следует завязывать с малодушием.
Помощи ждать неоткуда и значит нужно самой «грести к берегу».
Даю себе ещё две минутки понежиться с сыном. Зацеловываю его животик, ножки и кулачки. С наслаждением вдыхаю сладко-молочный аромат, которым только детишки и пахнут и за шкирку выдергиваю себя из постели.
Подхватив сына на руки, несу умываться.
Почувствовав воду, он забавно фырчит и морщит носик.
– Ну уж нет, мой маленький гномик, умываться мы с тобой будем в любом случае, – перехватываю поудобнее, когда сын норовит сползти пониже. Вертится, как юла. – Нам с тобой ведь нужна хорошая кожа. Нужно потерпеть, – щелкаю по маленькому носику.
Родившись, он сильно «цвел».
Акушерка меня сразу предупредила, что все сыпь сойдет. Я же, будучи неопытной, вообще понять не могла, откуда такая россыпь волдырников могла взяться на личике маленького мальчика.
К полутора месяцам всё сошла, а сейчас и вовсе следов не осталось, но тогда я была просто в ужасе.
Ещё и комментарии мужа на тему того, что малыш у нас какой-то страшненький получился, подливали масла в огонь. Плакала ночами, дурочка. Сейчас и вспоминать стыдно.
Во время завтрака я включаю телефон. Он тут же начинает вибрировать десятками новых входящих сообщений.
Как только дверь за бывшей подругой закрылась, я его выключила, чтобы в случае чего не слышать ни её истеричных визгов, ни угроз мужа.
И как теперь вижу, оказалась права.
«Ира, ты что творишь? Совсем умом тронулась? Ты зачем избила Николь?».
«Ира, возьми трубку».
«Ира, перезвони».
«Срочно…».
«Немедленно».
«Ты вынуждаешь меня приехать и пообщаться с тобой по-другому…».
«Ира, черт возьми, включи голову, если не хочешь, чтобы я отобрал у тебя сына! Ты истеричная малолетки и сделать это будет нетрудно!».
Это только малая часть сообщений «грозного писаки», которыми муж пытался меня то ли напугать, то ввергнуть в ужас.
Грустно вздохнув, я откладываю телефон и прикрываю глаза.
Безработная я, возможно, и неидеальная мать в представлении органов опеки и других правовых инстанций. Только вот Илье, как мы выяснили, сын совершенно не нужен.
Ночью он так и не приехал.
Перед сном я закрыла дверь на внутренний замок, открыть который, не повредив полотна, невозможно, но он и не приезжал. Я бы услышала.
Похоже, так ответственно подошел к миссии по утешению Ники, что забыл обо всем на свете.
Если я умом тронулась, почему он не приехал и не проверил, как себя чувствует сын? Мало ли что случиться могло.
Вывод напрашивается только один. Нашему заботливому папочке плевать на все. Остыл к жене и тут же потерял интерес и к ребенку.
Умом понимаю, что мы не первые с кем произошла подобная ситуация, но легче от этого почему-то всё же не становится.
Глава 7
Толкая коляску вперед, наблюдаю за тем, как мой мальчик потихоньку начинает просыпаться. Морщит носик, куксясь от яркого солнышка. Сегодня погода прекрасная, и мы с ним решили разнообразить свои однотипные будни долгой прогулкой.
Пока он спал, я успела пройти почти семь километров и дослушать аудиокнигу по криминалистике. Уголовное право привлекало меня ещё с пеленок, если так можно сказать.
Папа был первоклассным профессионалом, но всё же у него был один недостаток: разделять работу и личную жизнь он не умел. По нему всегда было видно, когда в работе имеется особо сложное дело. Пользуясь моментом и, чего греха таить, его любовью, я частенько выпытывала у него какие-нибудь интересные подробности. А если сделать этого добровольно не получалось, то тайком засовывала нос в его документы, коих в нашем доме всегда было в избытке.
Мое желание податься в криминалистику родителю было не по душе. По его плану я должна была найти себя в арбитраже. Несмотря на всю жесткость, папа не горел желанием показывать мне самую темную сторону нашего мира. По долгу службы ему приходилось сталкиваться с разными людьми, их демонами и последствиями поведения. И каждый раз, возвращаясь домой, он говорил, что не позволит мне работать в полиции или в следственном комитете, куда я класса с седьмого горела желанием устроиться на работу.
Впрочем, пока я училась на юрфаке его настрой перестал быть резко негативным. То ли он для себя решил что-то, то ли просто времена стали спокойнее, и беспокойство потихоньку на нет сошло. В любом случае, когда я окончила университет, напутствий особых Дмитрий Олегович не стал мне давать.
Возможно, он решил, что я посвящу себя материнству и сама больше не захочу работать в органах исполнительной власти.
Если бы не предательства мужа, скорее всего, так бы оно и случилось. Во всяком случае сейчас, гладя на сладкие булочки-щечки своего мальчика, мне бы всю жизнь хотелось посвятить именно ему.
Как только Никитка начинает обиженно кряхтеть, я беру его на ручки и расцеловываю те самые манящие пухлые щечки.
– Ты проснулся, малыш, – ласково произношу, заглядывая в распахнутые, всё ещё сонные глазки. – Выспался? Или тебя разбудило что-то?
В теплом комбинезоне малышу неудобно, поэтому он только куксится в ответ.
Не плачет – уже хорошо.
В последние дни он стал спокойнее. Лучше кушает и капризничает значительно меньше. Я так думаю, что всё дело в том, что и я немного успокоилась.
Неделя прошла с нашей последней встречи с мужем и, соответственно, с визита Николь.
Мне всё ещё больно, особенно ночью. Иногда накрывает и места себе найти не могу, но в целом пытаюсь настроить себя на то, что жизнь с уходом из нее любимых людей не останавливается.
Более того, я уверена, будь папа жив, так плохо сейчас мне бы не было.
Найдя небольшую, удобную лавочку, устраиваюсь на ней вместе с сыном. Малыш – то единственное спасение, что держит меня на плаву, не позволяя рыдать ежесекундно. Рядом с ним мир видится ярче и немного радостнее.
На ручках Никитка быть обожает, вот и сейчас весело со мной о чем-то болтает, даже несмотря на неудобства и скованные прогулочным комбинезоном движения.
С каждым днем он учится говорить новые звуки, и порой выдает что-то такое, отчего мне кажется – заветное «мама» не за горами.
– Смотри, кто к нам прилетел, – перехватываю его, ставя вертикально, чтобы сыночек смог увидеть жирненького, наглого, сизого голубя, усевшегося на другой конец лавочки. – Птичка хочет с тобой познакомиться, – добавляю с улыбкой.
Сама же смотрю на Никиту.
Нахмурившись, малыш пытается дотянуться до гостя, а когда не выходит, быстро теряет к нему интерес. Переключается на меня. Со смешным «грозным» рыком сын подается в мою сторону и влажно присасывается к щеке.
Правда что, какие голуби, если есть мама…
Прикрыв глаза, прижимаю малыша к себе крепко-крепко. Тепло тут же начинает струиться по венам, устремляясь прямиком к сердцу. Этому маленькому человечку подойдут все самые прекрасные слова на земле.
– Ты проголодался, да? – спрашиваю негромко. – Мы ведь кушали перед выходом. Постоянно готов маму съесть? Неудивительно, что ты растешь не по дням, а по часам. Завтра будем праздновать твои три месяца! Представляешь? Ты уже такой большой! С ума сойти можно…
Мы милуемся с малышом какое-то время: я его целую, а он пытается меня облизать.
Наши нежности заканчиваются в тот момент, когда поблизости раздается мое имя.
– Ира?
Резко обернувшись, я замечаю Андрея Леонидовича, если не друга, то хорошего знакомого своего отца. Он был на похоронах, но тот день отпечатался в моей голове на редкость смазано, и ассоциируется на исключительно с болью потери.
– Здравствуйте, Андрей Леонидович, – отзываюсь, не слишком утруждая себя быть приветливой. Сказывается растерянность.
Что он здесь делает? Мы ведь в сквере, в спальном районе.
Несколько месяцев назад Ставрова занял очень высокую должность в одной из силовых структур, и на простые прогулки у него точно времени быть не может.
– А я думаю, ты не ты.
Подойдя ближе, он останавливается в метре от лавки. Смотрит на нас сверху вниз. Выправка, как и всегда, идеальная. Выражение лица – нечитаемое.
На мужчине дорогое темно-синее кашемировое пальто, в распахнутом вороте которого заметен безупречного вида темный костюм.
Отчего-то я начинаю чувствовать себя в пуховике, вязаной шапке и дутиках неуютно. Обычно подобных глупых комплексов насчет внешности за мной не водится. Возможно всё дело в том, что смотрит на меня мужчина как-то подозрительно странно. Я даже не могу сказать, что именно меня смущает, но его взгляд пробирает.
– Мы с Никитой гуляем.
Услышав, что речь зашла о нем, сыночек начинает вертеться и кипишевать. Мне приходится встать и снова его перехватить так, чтобы он видел, с кем мама разговаривает.
– Далеко от дома забрались, – Ставров сухо озвучивает очевидный факт.
– Погода сегодня хорошая.
Он кивает и переводит взгляд на Никиту.
– Подрос за неделю.
Мне требуется пара секунд, чтоб понять его. Из-за недосыпа туплю, и не сразу вспоминаю, что на похоронах с ребенком была. Дурочка.
– Да, если ничего не болит, он кушает хорошо и быстро растет, – натянуто улыбаюсь.
Я не совсем понимаю, с чего вдруг мужчина решил подойти ко мне и поболтать. Особо близко мы никогда не общались.
– Ты здесь с мужем? – он осматривается, будто Илья может прятаться за каким-либо деревцем.
