– Вообще ничего странного не происходило?
– Нет. – Уэйд отворачивается и смотрит в окно.
– Уверен?
– Нет.
– Ага!
– Что «ага!»? Сплю я беспокойно, плохо сплю, но я плохо сплю уже год, наверное! И я, блядь, не поджигал свой кабинет и никому ничего не отрубал.
– Может, по-разному действует…
– С чего ты вообще взял, что это какое-то заражение? Тебя же накачали чем-то перед началом!
– Уэйд! Я был в какой-то маске! Я подходил к людям и стоял напротив несколько секунд, а пока я стоял, они бились в судорогах! Я это помню!
– Чем так можно заразить и заразиться?
– Я не знаю.
– Давай рассуждать логически. Ты еще что-то узнал?
– Нет.
– Нам надо просто разобраться, что за хрень устроил Винни. Обожди! У меня же есть Петерсон. Сейчас выясним. – Уэйд достает мобильник и набирает номер: – Алло, Джон, говорить можешь? Федералы далеко? Отлично. Где сейчас Петерсон? Так. Так. Но где он сейчас? Так. А кто у него? Понятно. Подними его досье и прямо сейчас высылай к нему группу!
Уэйд уже собирается отключиться, но в последний момент останавливается:
– Обожди! Еще вопрос: Петерсон говорил, что внутри кинотеатра работало около десяти наших – их всех повязали федералы вместе людьми Винни? Ага, так и думал. Не выпускали еще никого? А что так долго? Ладно… Высылай группу к Петерсону и все его контакты прочеши, если на месте его не будет. Звони мне сразу же. – Уэйд прячет мобильник во внутренний карман. – Ну, ты слышал, в общем.
– Агент?
– Скорее всего. После кинотеатра его не видели, и с тех пор он не выходит на связь. Сейчас к нему поедет группа. У дела, похоже, не одно дно и не два.
– Что будем делать?
– Не знаю. Я бы пожрал.
– Мы как раз в ресторан едем.
Уэйд вздыхает и засматривается в окно. Лимузин заезжает в тоннель, желтый свет фонарей мечется по салону, освещая искаженными пятнами то Эвила, то Уэйда. Молчание. Только мягкие удары покрышек о стыки асфальта.
– Может, выпьем? Там, справа от тебя, в баре, есть коньяк.
Уэйд достает коньяк и рассматривает этикетку.
– Утро у меня сегодня пьяное. Ну, давай, а то меня аж дергает от твоих рассказов. – Уэйд разливает по бокалам немного коньяка, один отдает Эвилу. – Ты в курсе, что твоя Элла выпила почти целую бутылку шампанского в трейлере? Я ей, конечно, помог, но все равно…
– Хм.
– Во-во. Я с ней сейчас пообщался, и мне постоянно казалось, что эта дамочка слишком себе на уме. Не то чтобы говорила хрень, хотя и не без этого… Но все время такое мерзкое ощущение было, будто меня рассматривают в микроскоп.
– С бабами всегда так.
– Не скажи. Твоя – особенная. Где ты ее откопал?
– Да так… Давняя история.
– Досталась от предшественников?
– Вроде того.
– И ты ее все равно взял?
– Я сам не знаю, почему. Я тогда сделал пару звонков, ей дали хорошие рекомендации…
– Я присмотрю за ней на всякий случай. И еще своих ребят к тебе приставлю, незаметно, а то твои совсем зеленые.
– Так уж и зеленые?
– Поверь мне, они даже, вон, памятник от голубей не смогут защитить.
Шоссе 26
Ливень.
Уэйд за рулем.
От влажной одежды запотели стекла. Он включает кондиционер и печку на всю. Жарко. Приоткрыть форточку больше, чем на пару сантиметров, невозможно – заливает.
Он курит, нервничает, дергается, иногда кусает ногти, тихо матерится, часто меняет радиостанции, в конце концов, выключает радио.
Расслабиться невозможно. Ему кажется, если он хотя бы на секунду замрет, то исчезнет. Сгорит, утонет, умрет…
Кости ломит, глаза слезятся.
Словно в пузыре, он плывет по бесконечной реке. Время исчезло. Все тело чешется.
Редкие встречные машины слепят и вызывают яростное раздражение. Уэйду хочется достать пистолет и стрелять в каждую фару. Метко и зло.
«Вечно».
Он едет вечно.
Ничего нет.
Только встречные фары.
«А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а».
Уэйд сжимает руль. Пальцы белеют. Пот капает с бровей на ресницы, с ресниц на щеки…
Дождь барабанит по крыше, словно тысяча молотков.
Небо и земля слились.
Намертво.
Нескончаемый ад.
Дворники виляют туда-сюда.
Уже ничего не видно.
Резина елозит по мокрому стеклу.
Туда-сюда.
Скрип-скрип.
Туда-сюда.
Скрип-скрип.
«НЕТ!»
Он выжимает педаль тормоза. Ногу сводит судорога.
Машина медленно, скользя и юзая, останавливается.
Уэйд с силой открывает дверь и, чуть не падая, выбирается на улицу.
Дождь.
«До-о-ождь».
Подставляет ему лицо и ртом ловит капли.
Спустя минуту его уже трясет от холода.
Постепенно он перестает чувствовать руки, ноги, уши, нос.
Вода затекает за шиворот.
Уэйд ежится.
Проносится машина и на миг озаряет замершие деревья и бессчетные нити косого дождя, который пронизывает водяную пыль над шоссе, разбивается об асфальт, превращается в пыль…
Бесконечность.
Еще несколько машин подряд.
Уэйда привлекает дерево на другой стороне дороги.
Оно мечется стоп-кадрами, как в фотовспышках: вот оно изнемогает под дождем, вот редкими листьями тянется к машине, вот, вслед за ней, пригибается к дороге, и все повторяется снова.
Бесконечность.
Уэйд залезает обратно.
Холодно.
Врубает печку на полную.
За лобовым стеклом вспыхивает высвеченный фарами дорожный знак «Шоссе 26». Дождь трассирует сквозь лучи.
Окна снова запотевают. Знак постепенно превращается в белое пятно.
Жарко.
Фары приближающейся машины освещают салон. Уэйд обреченно смотрит в зеркало заднего вида: лицо в отражении мокрое, словно заплаканное. На кончике носа трепещет капля.
Свет все ярче и ярче. Уэйд тянется к пистолету.
Когда он его нащупывает, свет застилает все до такой степени, что Уэйду кажется, будто кто-то выключил звук.
Есть только свет.
Свет…
УДАР.
Скрежет.
Уэйд бьется о руль.
Боль.
Ни одной мысли в голове.
Вообще.
Только мелькание перед глазами.
Бесконечность.
Все мгновенно заканчивается.
