— Папа, как же так? Ты ведь говорил, что у нас нет никаких проблем…
Мачеха за столом издает нервный смешок, и это… раздражает меня! Ей смешно?.. Что в этом смешного?!
— Не хотел тебя беспокоить, — признается отец, скосив взгляд на Вику.
— А как же моя учеба? И что теперь будет?
— Я оплатил твою учебу, но счета заблокировали. Все переводы заморозили, — отец пожимает плечами.
Вот и все. Вот и ответ на мой вопрос.
Когда папу выводят из дома, я выбегаю за ним, даже не надевая куртку. Я чувствую себя будто в черно-белом фильме, словно кто-то вывернул мир наизнанку!
Вывернул. Мир. Наизнанку.
Как будто я в аду — в настоящем, в обжигающе-горьком!
Полицейские машины, люди в форме, соседи, выглядывающие из-за ворот… Нет, это не соседи, а чертовые любопытные вороны!
— Папа! — кричу, но голос тонет в шуме.
Его уже ведут к машине. Он даже не оборачивается. Это конец… это конец!
— Подождите! — я подбегаю ближе, но кто-то преграждает дорогу, берет за плечо.
— Девушка, не мешайте.
— Эй, отпусти меня! — я вырываюсь, но шагнуть не успеваю — из соседней машины выходят еще люди.
Сначала я не придаю этому значения. Для меня они все — просто люди в форме! Причем очень наглые, с ледяными взглядами и бескомпромиссные! Затем я скольжу взглядом по погонам одного из них, по темно-синему кителю, по нагрудному знаку и, наконец, упираюсь взглядом в глаза цвета мокрого асфальта.
Но даже тогда я не осознаю происходящее!
Он проходит мимо, заставляя меня буквально врасти в асфальт. Ногами, кожей, душой…
И даже то, что в какой-то момент он все-таки опускает на меня взгляд, вытаскивающий из меня душу, не помогает переварить происходящее.
— Отпусти ее, — он отдает приказ тому, что держит меня за плечо. — И не трогай, если не хочешь проблем. Не в твоей компетенции. Все ясно?
Меня отпускают моментально.
Я замираю, потому что…
Потому что этого не может быть.
Моргаю, не веря своим глазам. Он вытаскивал меня из окна, когда я сбегала с приема. Я так и не узнала его имени. А неделю назад он увез меня черт знает куда, я своровала у него сигарету, а он — меня поцеловал. Он шутил, что он мент, а мне было все равно. Все равно до той секунды, как я увидела его в прокурорской форме, с твердой осанкой и холодным взглядом.
И сейчас он отдирает от меня этот свой взгляд, не выдав ни одной эмоции и даже не сбившись с шага. Отдает кому-то папку и… даже не подает виду, что знает меня…
Проходит мимо, словно я — прозрачная…
— Господин прокурор, все готово, — слышу обращение к нему.
Прокурор.
Это слово впивается в кожу, будто током.
Он делает кивок, даже не поворачивая головы в мою сторону.
И все.
Больше ничего. Ни тени на лице, ни намека, что он вообще знает, кто я такая.
Как будто я — просто дочь обвиняемого, жалкая и ничтожная.
Я стою на мокром асфальте, ведь сейчас, как и в ту ночь, идет дождь. Мои кудри так же сбились в нелепые пряди, а по губам, которые он целовал, стекают холодные капли дождя.
Мне хочется многое ему сказать, но язык словно прилип к небу, и я не могу его оттуда отодрать!
Я даже не вижу, как рядом со мной оказывается Вика и, не замечая меня, она обращается:
— Господин Мурад Шах… Неужели это правда? Вы арестовываете моего мужа? Но ведь он не преступник…
Мурад Шах…
Если добивать, то конкретно, да? Ведь мачеха обращается к прокурору именно так. Комбо! Он еще и носит фамилию Шах…
Более бредовой ситуации в моей жизни не было! Это сюр. Нет, это абсурд..
Я не чувствую ног. И не слышу его ответа. Я вообще ничего не слышу, только грохот собственного, мать его, сердца!
Не тронув меня и взглядом, он садится в машину, и только в этот момент я замечаю, как от солнца на лацкане его формы блестит жетон — «Прокуратура Российской Федерации».
Машина с ним трогается, и я вижу в отражении стекла его силуэт. Он проезжается по мне ничего не значащим взглядом, а потом его машина исчезает за поворотом.
Отца увозят следом. Мачеха оседает на асфальт и начинает плакать, будто вся ее жизнь кончена.
— На что мы теперь будем жить? — всхлипывает мачеха. — Все… счета… заблокированы…
Я чувствую такой прилив гнева, что отказываю себе в удовольствии расплакаться. Поднимаю мачеху с асфальта, завожу домой подальше от соседских любопытных глаз и капаю ей успокоительное, заставляя его выпить.
Вику вырубает лишь через несколько часов горьких завываний, потом со школы возвращается Пашка, и мне приходится взять на себя роль матери, накормить его и отправить в детскую делать уроки.
Во время всего этого хаоса мне звонит Зойка, но разговаривать с ней у меня просто нет сил. Я собираю последние остатки воли и, стиснув зубы, вызываю такси и еду в город.
Очень сомневаюсь, что неделю назад «господин прокурор» не знал, с кем он имеет дело и кого он целует! Вот козел! Сейчас я даже готова залепить ему пощечину — и плевать мне, что будет…
Перед встречей с прокурором мне, пожалуй, следовало остыть, но внутри так кипит, что я ни на секунду не собираюсь себя останавливать!
Глава 11
Такси останавливается прямо у входа в прокуратуру.
Я смотрю на огромное здание, холодное, серое — такое же, как глаза, самого прокурора. Его имя я уже вбила в поисковой строке, и в сети о нем много информации…
Родился в Волгограде, закончил одиннадцать классов с медалью, далее в его жизни был резкий поворот, причины которого мне неизвестны, но сообщается, что его отправили служить — сначала на север, оттуда кинули в горячую точку. Не знаю, как родители смогли допустить, чтобы их ребенка отправили на войну, но факт есть факт — два года службы запросто могли стоить ему жизни.
По возвращении Мурад поступил на юридический факультет в один из элитных вуза страны, после — служба в аппарате Генпрокуратуры, несколько лет кропотливой работы, резонансные дела, хорошая репутация и пост прокурора города с последующим переводом в Санкт-Петербург.
Быстрый подъем по карьерной лестнице и внушительную биографию ему обеспечила та самая служба в горячей точке, откуда он принес кучу медалей и орденов мужества, об отваге и за всевозможные военные заслуги. Если смотреть на количество медалей трезво, то может показаться, что на тот промежуток времени его не волновало, выберется ли он оттуда живым, подставляя свое тело под пули, спасая товарищей и мирных жителей.
И этот факт, пожалуй, единственный факт, за который я могу его уважать, потому что от всего остального у меня сильно подгорает.
Вдыхаю. Раз, два. По идее, я должна бояться, но, честно говоря, я зла настолько, что мне плевать.
Телефон в руке вибрирует, и появляется сообщение… от Мурада.
«Не вздумай появляться в прокуратуре».
Улыбаюсь. Даже смешно, ведь я уже здесь.
«Я уже приехала. Встретишь Златовласку?», — быстро печатаю.
Ответ приходит сразу.
«Это приказ. Я приказываю тебе вернуться домой. Мы поговорим позже».
«А я приказы не слушаю. И поговорить хочу сейчас», — печатаю ответ.
Он отвечает почти мгновенно, и от этого ответа по телу пробегают мурашки:
«Тем будет хуже для тебя».
Я блокирую экран, не читая дальше. Все, с меня хватит. Если он думает, что я испугаюсь — то он вообще не знает, с кем связался…
Я хлопаю дверью такси и через десять минут блужданий по коридорам все же нахожу нужную мне табличку. Перед его кабинетом, конечно же, сидит секретарь.
— Добрый день, — говорю ровно, хотя внутри все кипит. — Мне нужно к Мураду Шаху.
Она слегка приподнимает брови, явно ожидая, что перед его именем я обязательно вставлю слово «господин» или обращусь с уважением, но…
Нет уж.
— Фамилия? Вы записаны на прием?
— Фамилия моего отца Одинцов, и вашему прокурору она известна. Мне нужно ознакомиться с делом моего отца и поговорить с прокурором лично.
— К сожалению, без записи к господину прокурору не попасть. Я могу записать вас на конец месяца.
— Мне. Нужно. Сейчас.
— Девушка, я же сказала — к прокурору по записи, — произносит с вежливой улыбкой.
Я не выдерживаю и говорю чуть громче, чем следовало:
— Передайте своему прокурору, что я не буду ждать месяц! И что он… просто клоун в костюме закона…
Тишина.
Несколько человек в приемной поднимают головы.
Секретарь растерянно хлопает глазами, а я прикусываю себе язык и проклинаю всех чертей, что не приклеила свой язык к небу, прежде чем ехать сюда!
— Я сейчас вызову охрану… — заступается секретарь.
В этот момент дверь кабинета резко распахивается.
Мурад стоит на пороге, высокий, в темной форме, с тем самым выражением лица, из-за которого у всех моментально срабатывает инстинкт самосохранения. У меня, к сожалению, он не срабатывает даже сейчас, и это чертовски сносит голову!
Потому что его взгляд — прямой, холодный, и в нем… плещется злость. Самая настоящая.
— Я сам разберусь, — бросает он секретарю. — Тина, у меня есть запланированные встречи?
— Нет. Сегодня пятница, на выходные ничего не назначено, — сразу же докладывает секретарь.
— Отлично. Тогда я уехал до понедельника.
Не спуская с меня глаз, он направляется ко мне.
Шаг — уверенный, ровный.
Я не двигаюсь, только чувствую, как ладони становятся слегка влажными, но даже при таком раскладе я не пасую. Я просто не умею пасовать, даже во имя собственной жизни!
Приблизившись, Мурад хватает меня за локоть. Не больно, но так, что я понимаю — вырваться не получится, а затем заводит в свой кабинет.
— Запись в конце месяца — это не по-людски, не считаешь? — спрашиваю, дернув подбородком.
— Что ты творишь?! — шепчет сквозь зубы. — Здесь мой кабинет, мои люди.
— А ты ведешь себя, как будто тебе весь город принадлежит!
— Принадлежит. Мне и принадлежит весь город, ты поняла?!
Он стискивает челюсть и прислоняет меня к стене.
Я пытаюсь вырваться, до тех пор, пока на шее не смыкаются его пальцы. Слегка прохладные и… сильные…
Это заставляет меня вскинуть взгляд. И слушать… слушать, что он говорит…
