А затем также нагло пробую сигарету на вкус — в том же месте, где были его губы.
И, оттолкнувшись от капота и высвободившись из кольца его рук, иду танцевать.
Прямо под дождем, который с новой силой стучит по асфальту.
Капли стекают по волосам, по ресницам и губам, а я кружусь, откидывая голову и позволяя каплям падать на лицо. Сигарета все еще зажата между губами, едва тлеет, оставляя на языке привкус табака и… какой-то… дерзости.
Ведь источник моей дерзости почти невозможно вывести из равновесия!
И это… тоже прикольно…
Но когда поворачиваюсь — он уже рядом. Этот источник моей дерзости…
Его ладонь — резкая, теплая, властная — хватает меня за локоть.
— Хватит, — произносит, и в этом «хватит» — тихое предупреждение.
Я делаю шаг назад, но он притягивает ближе, к машине, и усаживает меня на капот, будто я пушинка, будто это его территория и… зона его влияния...
— Отдай, — произносит он и, не дождавшись, вынимает сигарету из моих губ.
На миг задерживается, бросает ее в сторону, а сам остается слишком близко.
Между нами — дыхание, холодный металл и жар от его взгляда.
Он не прикасается, но от этой близости все тело напрягается, будто вот-вот вспыхнет, а когда все-таки прикасается — то все вспыхивает уже наяву.
Ведь его губы касаются моих.
И этот… поцелуй… он обжигает!
Непрошеный, грубый. А еще требовательный и какой-то… горько-сладкий, с той самой силой, от которой перехватывает горло.
Я отшатываюсь, и рука сама собой взлетает — звонкая пощечина разрезает воздух.
Я отталкиваю его ладонями в грудь — не сильно, но достаточно, чтобы вырваться из поцелуя. Сердце колотится где-то в горле.
Он молчит.
Дождь струится по его лицу, по напряженным скулам, по губам, где еще остался мой вкус…
Я. Его. Ударила.
Не от страха, а от собственной растерянности. От того, что он рушит мои границы, которых я сама не понимаю…
Щеку обжигает от его взгляда, в котором намешано все: гнев, горько-сладкая тьма…
Но это внутри его глаз. Внешне — он камень.
На секунду его взгляд становится опасным, темнеет, как шторм над морем.
Его ладонь поднимается, и я замираю...
Его взгляд темнеет, он делает короткий вдох, будто решает, что делать с этой вспышкой, потом медленно тянет руку к моему лицу.
Пальцы с кольцами обхватывают шею под подбородком — не больно, но… достаточно крепко.
Он поворачивает мое лицо к себе и взглядом прибивает к месту.
— Второй раз — не советую, — произносит он тихо, и в его голосе сквозит не угроза, а предупреждение.
И прежде чем я успеваю что-то ответить, он снова целует.
Более резко. Настойчиво.
Я не отвечаю, решая плыть по течению и просто опускаю руки на капот, как будто сдаюсь... Хотя это не так.
Когда он наконец отрывается, между нами будто еще остается этот короткий, пульсирующий ток.
Я чувствую, как его рука скользит к затылку, фиксирует, не дает отстраниться, а когда все заканчивается, он будто возвращается в себя.
До дома мы едем в полной тишине. Изредка я поднимаю руку и касаюсь пальцами губ, которые до сих пор словно пульсируют… глажу шею, на которой наверняка остались пятна от его пальцев, и возвращаю руки на колени.
Если до этого я не помнила, как целуется Матвей, то теперь и вовсе напрочь забыла.
Глава 10
— Конечно, я не буду с ним встречаться! — раздраженно говорю я, отбрасывая слегка влажные кудри за спину.
— А чего ты так сразу покраснела, когда рассказывала, как он тебя поцеловал? Да ты вся горишь, посмотри на себя! — смеется Зоя.
— Он целуется как варвар, понятно? Набросился на меня… а я вообще-то хотела просто повеселиться с ним, — поясняю подруге. — Но у него, знаешь… энергетика холодная… чужая что ли. Не знаю, как тебе объяснить…
— Зато он при деньгах и, видимо, хорош в постели, — хихикает Зоя, глядя на меня из-под длинных ресниц. — Я бы лишилась с таким девственности.
Я замедляю шаг, бросая на подругу удивленный взгляд. Да, жизнь Зою никогда не баловала — она родилась в бедной многодетной семье, а ее родители едва сводили концы с концами. Помню, как в школе я часто отдавала ей часть от отцовских денег — на питание и чтобы они могли заплатить за коммуналку, а свою брендовую одежду я дарила ей и ее двум маленьким сестрам просто так.
Зоя с детства мечтала выбраться из нищеты и для этого много училась. К тому моменту я уже уехала во Францию, а она закончила школу с золотой медалью, набрала высший балл по экзаменам и поступила в самый престижный вуз на бюджет. Я часто вспоминаю, как мы вместе обновляли страницу, когда ждали результатов ее поступления, и визжали по видеосвязи как ненормальные. Я гордилась ею — честно и искренне.
— Я, конечно, всегда знала, что в тихом омуте черти водятся, но от тебя, Зоя, я такого не ожидала, — цокаю языком и осуждающе качаю головой.
— А что такого? — не унимается она. — Ты видела наших ровесников? Они и двух слов связать не могут, а по твоим рассказам он не только умный, но и богатый.
— Отпад, — усмехаюсь я. — Хочешь, дам тебе его номер, и лишайся чего угодно, а я пас.
Зоя округляет глаза, но интерес во взгляде выдает ее с головой, и она произносит:
— Ты правда дашь его номер?
— Да ради бога, — отмахиваюсь я, включаю телефон и протягиваю ей экран. — Вот, держи. Только имени его я не знаю, и вообще решай вопрос со своей девственностью без меня.
Я сама не понимаю, почему так легко это делаю — даю его номер Зойке. Может, потому что он мне реально больше не интересен — этот незнакомец, позволивший себе поцеловать меня прямо на капоте тачки. Неужели он думает, что если он богат, то ему можно все? Хрен ему с маслом!
А может, потому что с прошлой недели я вся — в переписке с Матвеем. И с каждым днем наша переписка становится только горячее, несмотря на то, что свидание на прошлой неделе было полным отстоем…
«Пришли мне себя, не могу уснуть без твоей фотографии», — было его последнее смс, которое я вчера благополучно проигнорировала и уснула.
Иногда я отвечаю ему сухо, иногда с легким флиртом, а иногда просто ставлю эмодзи. И каждый раз ловлю себя на мысли, что мне приятно его внимание, несмотря на то, что семь лет назад он предпочел другую. Это лишь доказывает, что я изменилась. И теперь не я, а он будет бегать за мной…
— Все, записала, — кивает Зоя, что-то набирая в телефоне.
— Ладно, мне нужно заглянуть в деканат, — говорю, глядя на расписание в телефоне. — Надо получить справку, что я официально зачислена, и мне должны выдать студенческий…
— Я с тобой, — кивает Зоя. — Лерки все равно нет, она с температурой дома.
Мы с Зоей шагаем по кампусу, вокруг куча студентов — кто-то с кофе, кто-то с сигаретой, кто-то с наушниками. Воздух пахнет сентябрем, мокрой листвой и чем-то новым, вроде начала нормальной жизни, потому что с сегодняшнего дня я зачислена в студенты самого лучшего вуза Санкт-Петербурга.
Мы поднимаемся по лестнице в старое здание факультета. Коридор длинный, а в деканате сегодня оживление, и по этой причине женщина в очках, к которой мы подходим без очереди, недовольно поднимает на нас глаза поверх монитора.
— Фамилия? — спрашивает.
— Адель Бардо, — бодро называю фамилию по матери. Она еще при моем рождении настояла, чтобы у меня была ее французская фамилия и гражданство, за что сейчас я ей благодарна.
— Бардо… — протягивает женщина.
— Меня должны были зачислить на факультет международного права.
Она что-то набирает, потом морщится и отрезает:
— Оплата за обучение до сих пор не поступила.
— Что? — я моргаю. — Как это «не поступила»? Мой отец оплатил еще несколько дней назад!
— Возможно, задержка, — пожимает она плечами. — Но по нашим документам ничего не зачислено. Более того, завтра у вас последний день для оплаты. Если оплата не поступит — вылетаете из списка. Мы и так сделали исключение для иностранных студентов, набор давно закрыт. Сентябрь на дворе.
— Это какая-то ошибка, — говорю, чувствуя, как голос дрожит. — Папа не мог не оплатить!
— Что вы от меня хотите? Разбирайтесь со своим папой или с бухгалтерией! У меня вон, полный коридор студентов! Следующий!
Я выхожу в коридор, как в дурном сне.
— Ты слышала? — оборачиваюсь к подруге.
— Может, просто ошибка? — осторожно говорит Зоя. — Деньги немалые, вдруг ушли не туда, надо все проверить. Если бы я не поступила на бюджет, не представляю, где бы брала столько сотен тысяч, чтобы просто оплатить обучение за год…
— Да я уверена, отец просто забыл обо мне, как и всегда, — я усмехаюсь. — Я же вылечу с универа как пробка, неужели он не понимает всю серьезность ситуации?
Я достаю телефон и тут же набираю папу.
Один гудок. Второй. Третий.
«Абонент временно недоступен».
Я закрываю глаза, чтобы не сорваться и не психануть прямо здесь. Зоя стоит рядом, неловко теребя ремешок сумки.
Мне стыдно.
Так стыдно, что хочется провалиться сквозь землю!
Я всегда была из тех, кто привык, что все работает идеально — машины, счета и деньги, ежемесячно поступающие на счет от отца. Для меня стало нормой, что он вечно откупался от меня деньгами — поначалу я чувствовала себя бракованной дочерью, но потом нашла в этом свои плюсы.
— Зой, я поеду домой, — резко говорю, засовывая телефон в карман.
— Может, я с тобой?
— Не надо. Справлюсь.
Я вызываю такси и вылетаю на улицу. Холодный воздух обжигает щеки, а непослушные кудри только раздражают и вызывают желание топнуть ногой и сказать: «Я устала! И я не хочу ни в чем разбираться!».
Зачем он вообще сказал, что оплатил?
Зачем было врать?
Такси подъезжает быстро. Я сажусь на заднее сиденье и молчу всю дорогу, уткнувшись в телефон. Ни отец, ни мачеха — никто не отвечает.
Двор встречает непривычной тишиной. Только у ворот стоят две темные машины, и у меня сразу неприятно екает под ребрами.
Я поднимаюсь по ступенькам, открываю дверь — и застываю, потому что в гостиной стоят чужие люди. Их много — в строгой форме, с холодными взглядами и с прокурорской выправкой.
Я не сразу понимаю, что в доме — обыск. Самый настоящий.
А мой отец стоит посреди гостиной, бледный, без пиджака и с наручниками на запястьях, и я чувствую, как из меня уходит весь настрой ругаться с ним.
Глава 10.1
— Что здесь происходит?! — спрашиваю я, влетая в гостиную.
Один из мужчин, который в форме, поднимает на меня взгляд и сухо произносит, показывая удостоверение:
— Старший следователь прокуратуры. Одинцов Роберт Савельевич задержан по подозрению в уклонении от уплаты налогов в особо крупном размере, а также в содействии незаконным финансовым операциям.
— Это ошибка… — уверенно произношу я, шагая ближе. — Что за бред? Вы не имеете права…
— Адель, не вмешивайся, — тихо просит отец. — Иди к себе наверх, слышишь?
Отец поворачивает голову, и мы встречаемся взглядами. Его глаза — усталые, виноватые, будто все уже решено, а мачеха сидит за пустым обеденным столом и отрешенно смотрит перед собой.
Признаться, вид мачехи добивает меня окончательно. Дело в том, что я никогда не видела Вику такой потерянной. Обычно бойкая и уверенная в себе, сейчас она выглядела растерянной и… сдавшейся.
