Глава 2
Я развернулась так резко, что гравий скрипнул под подошвами моих ботинок, а щеки по-прежнему горели от его слов – «дорогая фантазия». Это было до боли знакомо, слишком похоже на Кирилла, который сначала обесценивал мои идеи, называя их наивными и оторванными от жизни, а затем, слегка изменив, продавал как свои собственные гениальные прорывы.
Чувствуя на спине его тяжёлый, изучающий взгляд, я заставляла себя идти ровно, с высоко поднятой головой, словно на мне была невидимая корона, а не груз прошлого и отчаянная нужда в этом проекте. Каждый шаг давался с трудом – хотелось бежать, но я не позволяла себе этой слабости.
Битва. Я была права, это будет именно битва: за каждую смету, за каждый саженец, за каждую горсть исторически достоверного гравия. И я была к ней готова. Годы, прошедшие после предательства Кирилла, научили меня сражаться: сначала с коллекторами и судебными приставами, потом с собственным отчаянием, и наконец за своё имя в профессии, за крошечные заказы, которые позволяли нам с Лёвой держаться на плаву. Я научилась быть твёрдой, как сталь, поскольку мягкость была непозволительной роскошью.
Приблизившись к фонтану, я увидела Лёву, который сидел на корточках у разбитой чаши, так поглощённый своим занятием, что, казалось, не замечал ничего вокруг. Его светлые волосы растрепались, кончик языка сосредоточенно высунулся. Я опустилась рядом с ним, стараясь выровнять дыхание.
– Что рисуешь?
Он ответил не сразу, проводя последнюю, решающую линию грифелем, а затем повернул ко мне альбом. На листе была не просто заросшая мхом руина – в его версии из трещин в камне росли причудливые, сказочные цветы, а в центре чаши, где должна была быть вода, сидела крошечная фея. Он видел не то, что есть, а то, что могло бы быть. Совсем как я.
– Очень красиво, Лёва, – я провела рукой по его волосам. – Ты видишь душу этого места.
Он прижался ко мне, и я обняла его, вдыхая знакомый запах детского шампуня и карандашной стружки. В этот момент я чувствовала себя непобедимой – ради него я была готова свернуть горы, не то что спорить с каким-то заносчивым архитектором.
– Мам, а тот дядя злой? – неожиданно тихо спросил он, не поднимая глаз от рисунка.
Моё сердце сжалось. Он всё слышал и почувствовал, конечно же.
– Нет, солнышко, он не злой, – я старалась, чтобы голос звучал ровно и успокаивающе. – Он просто другой. Он строит дом, а мы сад, и мы пока не договорились, где будет проходить граница. Но мы обязательно договоримся.
Именно в этот момент я услышала крик, донёсшийся со стороны главного входа в усадьбу – резкий, злой, с нотками пьяной обиды. Инстинктивно притянув Лёву ближе к себе, я поднялась на ноги, пытаясь разглядеть источник шума.
– …я на тебя горбатился, а ты меня вышвырнул! Думал, я утрусь?
К террасе, где всё ещё стоял Дмитрий Воронцов со своим прорабом, быстрой, шатающейся походкой приближался неопрятный мужчина в грязной спецовке. Лицо его было красным и одутловатым.
– Воронцов! Выходи, поговорим как мужик с мужиком! Или ты только со своими юристами смелый?
Прораб что-то быстро сказал Дмитрию, но тот лишь едва заметно качнул головой, давая понять, что справится сам. Он спустился со ступеней и пошёл навстречу незваному гостю спокойно, не ускоряя шага, с тем же непроницаемым выражением лица.
– Уходи, Фёдор, – голос Дмитрия был тихим, но прозвучал на удивление отчётливо в застывшем воздухе. – Мы с тобой всё решили. Тебе заплатили расчёт.
– Расчёт? Эту подачку ты называешь расчётом? – мужчина, которого звали Фёдор, ткнул в его сторону грязным пальцем. – Я тут пахал, пока ты в своём кабинетике чертежи разглядывал! А за одну ошибку сразу за ворота! Да я тебе эту стройку по кирпичику разнесу!
Подойдя почти вплотную к Дмитрию, который был на голову выше и вдвое шире в плечах, Фёдор, казалось, нисколько не смущался разницей в габаритах. Он брызгал слюной, его глаза были налиты кровью, и я поняла, что он не просто пьян, он был в ярости, на грани потери контроля.
Мне стало по-настоящему страшно – не за себя, а за Лёву. Попятившись и увлекая сына за собой, я укрылась за остатки мраморной скамьи, которая могла послужить хоть каким-то укрытием. Лёва вцепился в мою руку, его глаза стали огромными.
Дмитрий стоял неподвижно, как скала, не отвечая на оскорбления, а просто смотря на дебошира. В этом молчании было больше силы, чем во всех криках Фёдора.
– Ты украл у меня работу! У моих детей кусок хлеба изо рта вытащил! – не унимался тот, но внезапно заметил нас.
Его мутный взгляд переместился с Дмитрия на меня, потом на Лёву, спрятавшегося за моей спиной. На его лице появилась гадкая, кривая ухмылка.
– О, а это что за свита? Решил баб сюда водить? А с ребёнком! Не боишься, что ему тут кирпич на голову упадёт, а, начальник? Или тут всё так надёжно, как те балки, что ты меня заставил ставить?
Он сделал шаг в нашу сторону, и вот тогда всё изменилось.
До этого момента Дмитрий Воронцов был неподвижен, но когда Фёдор двинулся к нам, он отреагировал с молниеносной быстротой. Не бросаясь и не замахиваясь, он просто сделал один широкий шаг вперёд и вбок, оказываясь ровно на пути пьяного рабочего. Не сказав ни слова, он встал между нами, физически заслонив меня и моего сына своей широкой спиной.
Это было не театральное, не показное действие – это был инстинкт, рефлекс защитника.
– Пойдём, Фёдор, – его голос прозвучал ещё тише, но в нём появились стальные нотки, от которых у меня по спине пробежал холодок. – Твой разговор со мной. Их не трогай.
– А то что? – взвился рабочий, но его пьяная бравада явно пошла на убыль. Одно дело кричать на неподвижную мишень, и совсем другое – столкнуться с тихой, сфокусированной угрозой.
Дмитрий медленно, почти лениво поднял руку и положил её на плечо Фёдору. Не ударил, не толкнул – просто положил. Но я видела, как напряглись мышцы на его предплечье под закатанным рукавом рубашки, и как пошатнулся от этого простого движения дебошир.
– А то ты уйдёшь отсюда прямо сейчас. Либо сам, либо с моей помощью. Выбирай.
Наступила густая, звенящая тишина. Было слышно, как где-то в липах стрекочут кузнечики и как тяжело, с присвистом, дышит Фёдор. Он смотрел на руку Дмитрия на своём плече, потом на его спокойное лицо, и что-то в нём сломалось. Он сдулся, как проколотый шарик.
– Ладно… ладно, уберусь, – пробормотал он, стряхивая руку Воронцова. – Но ты ещё пожалеешь, понял?
Развернувшись, он уже не крича, а что-то бормоча себе под нос, побрёл прочь, к воротам.
Дмитрий смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за поворотом аллеи, и только тогда повернулся. Его взгляд нашёл меня за скамьёй, на долю секунды задержался на моём лице, потом скользнул к Лёве, который всё ещё крепко держал меня за руку. На его лице не было ни гордости, ни злости, ни даже облегчения – ничего. Будто он только что не предотвратил потенциально опасную ситуацию, а просто вынес мусор.
Коротко кивнув прорабу, который всё это время стоял на террасе с телефоном в руке, готовый звонить в полицию, он развернулся и, не сказав нам ни слова, пошёл обратно к дому, снова превратившись в холодного и неприступного владельца компании «Наследие».
А я осталась стоять, чувствуя, как бешено колотится сердце, и смотрела на его удаляющуюся спину, понимая, что только что увидела что-то важное – что-то, что никак не вязалось с образом прагматичного дельца, считающего деньги и критикующего мои «фантазии».
Кирилл в подобной ситуации устроил бы спектакль – кричал бы громче всех, размахивал руками, обещал вызвать «своих людей», а потом долго рассказывал, как героически он нас спас. Дмитрий не сказал ничего, он просто сделал – молча встал стеной.
Эта молчаливая, не требующая благодарности защита впечатлила меня гораздо больше, чем любые громкие слова и обещания, которые я слышала в прошлой жизни. Контраст был настолько ошеломляющим, что я на несколько мгновений забыла и про дренаж, и про немецкие розы, впервые подумав, что эта битва может оказаться совсем не такой, как я себе представляла.
Когда адреналин начал отступать, на смену ему пришла неприятная, ватная слабость в коленях. Крепче сжав ладонь Лёвы – холодную и влажную – я опустилась перед ним на корточки, заглядывая в его испуганные глаза.
– Всё в порядке, малыш. Слышишь? Всё закончилось. Плохой дядя ушёл.
Лёва молчал, только нижняя губа его едва заметно дрожала. Он не плакал – перестал плакать по любому поводу года в четыре, после того как Кирилл сказал ему, что «настоящие мужчины не ревут». Ещё одна рана, которую оставил после себя этот человек.
– Он… он хотел тебя обидеть? – прошептал Лёва.
– Нет, что ты. Он просто был очень зол и громко кричал, – я старалась говорить как можно спокойнее, хотя внутри у меня всё ещё бушевала буря. – А другой дядя, видишь? Он его прогнал. Так что мы в полной безопасности.
Прижав его к себе, я почувствовала, как его маленькое тельце было напряжено, словно струна. Сколько же ему пришлось пережить? Уход человека, которого он считал отцом, наше вечное безденежье, мои слёзы по ночам, которые, как я думала, он не слышит, а теперь ещё и это. Острый, почти невыносимый приступ вины накрыл меня за то, что вообще привезла его сюда, на эту стройплощадку, в этот мир взрослых, уродливых конфликтов.
– Поехали домой, Лёва, – сказала я, принимая единственно верное решение. – На сегодня хватит приключений. Порисуем дома, я сделаю твои любимые сырники. Хочешь?
Он медленно кивнул, не отпуская моей руки.
Собрав его карандаши и альбом, я закинула на плечо тубус с чертежами, который вдруг показался неимоверно тяжёлым, и повела сына к машине. Старалась не смотреть в сторону главного дома, где за одним из пустых оконных проёмов мне на мгновение почудился тёмный силуэт. Не хотелось снова встречаться взглядом с Дмитрием Воронцовым – я не знала, что должна чувствовать по отношению к нему, и эта неопределённость пугала меня больше открытой враждебности.
В машине Лёва сразу забрался на заднее сиденье и уткнулся в окно. Я знала, что он не будет задавать вопросов – он переварит увиденное молча, а затем, возможно, это проявится в его рисунках в виде тёмных, тревожных штрихов или фигур с искажёнными лицами.
Дорога обратно в город показалась бесконечной. Ведя машину на автомате, я снова и снова прокручивала в голове сцену у фонтана. Образ Дмитрия, заслонившего нас собой, не выходил из головы – это было так по-мужски, но не в том пошлом, маюскульном смысле, которым так кичился Кирилл, а в каком-то другом, первобытном, надёжном. Он не играл роль, он просто защищал без слов, без позёрства, без ожидания аплодисментов.
И это было опасно – опасно, потому что это было именно то, по чему изголодалась моя душа. По простой, молчаливой надёжности, по ощущению, что рядом есть стена, на которую можно опереться. Но я не могла себе этого позволить, зная, чем заканчивается доверие – руинами, долгами и разбитым сердцем. Стена в любой момент может обрушиться и похоронить тебя под обломками.
Пытаясь вернуть ту холодную, праведную ярость, которую испытывала во время нашего спора, я старалась снова увидеть в нём лишь циничного дельца, экономящего на дренажных трубах. Но не получалось – теперь его образ раздвоился. Был Дмитрий-прагматик, с которым я буду воевать, и был Дмитрий-защитник, которому я была против своей воли благодарна. И как совместить эти две ипостаси в одном человеке, я не представляла.
Вернувшись в нашу крошечную, но уютную квартиру, я почувствовала облегчение – здесь всё было знакомо и безопасно, здесь были наши правила. Лёва сразу прошёл в свою комнату, и я услышала, как он шуршит бумагой. Поставив чайник и прислонившись к кухонному столу, я набрала номер Ольги – мне нужен был её трезвый, юридический взгляд на вещи, нужно было, чтобы она вернула меня на землю из этих сумбурных эмоций.
Глава 3
Ольга ответила после пятого гудка, и я услышала на заднем плане привычный гул офисного кондиционера – она, как всегда, работала допоздна.
– Юридическая фирма «Щит и Меч», Ольга слушает, – на автомате ответила подруга. Её голос, даже по телефону, звучал чётко и авторитетно, словно она обращалась не к подруге, а к клиенту, которого собиралась разнести в суде.
– Оль, это я, – выдохнула я, опускаясь на шаткий кухонный табурет.
– Анька! Привет! – тон мгновенно сменился на тёплый и живой. – Ну, рассказывай! Как первый день на проекте века? Поразила всех своим гением? Заставила инвесторов рыдать от восторга и удвоить бюджет?
Её бодрость была такой заразительной и такой неуместной на фоне моего состояния, что я невольно улыбнулась – только Ольга умела так одной фразой выдернуть меня из пучины самокопания.
– Почти, – хмыкнула я. – Только вместо инвесторов был главный архитектор, и рыдать хотелось скорее мне. От ярости.
– Так, с этого места поподробнее. Что за фрукт? Старый пень в пыльном пиджаке, который до сих пор чертит кульманом?
– Если бы, – я провела рукой по волосам, пытаясь собрать мысли в кучу. – Его зовут Дмитрий Воронцов. И он… он…
Я запнулась, не находя слов. Как описать его? Суровый, прагматичный, уверенный в себе до невозможности – человек, который одним словом обесценил всю душу моего проекта, а потом молчаливым действием заставил меня усомниться во всём, что я о нём подумала.
– Он сложный, Оль. Он хочет заменить мою историческую дренажную систему на дешёвый пластик и сажать подмосковные розы вместо сортовых немецких. Назвал мой проект «дорогой фантазией».
Услышав, как Ольга на том конце провода издала неопределённый звук, я почувствовала, что попала в точку.
– «Дорогая фантазия»? – переспросила она, и в её голосе прорезался лёд. – Серьёзно? Он так и сказал?
– Слово в слово.
– М-да. Некоторые мужчины поразительно неоригинальны в своих попытках самоутвердиться. Где-то я это уже слышала.
Мне не нужно было уточнять, где – эта фраза, как ядовитый плющ, оплела все последние месяцы моей жизни с Кириллом. Это был его любимый приём: «Анечка, это всё, конечно, очень красиво, твои акварельные эскизы, твои мечты о садах… но это дорогая фантазия. А теперь давай я, как практичный человек, превращу это в то, что можно продать». И он превращал, убирая из моих идей всё живое и уникальное, оставляя лишь выхолощенный коммерческий продукт, под которым, впрочем, всё равно стояла моя фамилия.
– Вот и я о том же, – мой голос сел. – У меня было такое дежавю, Оль, что на секунду показалось, будто я снова там, в нашем старом офисе, и Кирилл объясняет мне, почему мой талант ничего не стоит без его денег и связей.
Замолчав и прислушиваясь к тишине в квартире, я отметила, что из комнаты Лёвы не доносилось ни звука – спит, слава богу. Встав и подойдя к окну, я стала смотреть на огни ночного города. Наша квартира была на десятом этаже старой панели, и вид отсюда открывался не на исторические усадьбы, а на тысячи таких же светящихся окон, за каждым из которых была своя жизнь, свои битвы и свои перемирия.
– Аня, – голос Ольги стал серьёзным, без тени иронии. – Этот Воронцов не Кирилл. Не смей их даже сравнивать. Кирилл – аферист и нарцисс, а этот твой архитектор, скорее всего, просто зануда и жмот, который трясётся над каждой копейкой инвесторов. Это разные вещи.
– Я знаю. Умом я всё понимаю, но было так похоже… это ощущение, когда мужчина смотрит на твою работу, на дело всей твоей жизни, и видит в этом лишь цифры в смете. И говорит с тобой так, будто ты маленькая девочка, которая играет в песочнице, а он – взрослый дядя, который пришёл объяснить, как устроен реальный мир.
– И что ты сделала? Надеюсь, ты объяснила ему, куда он может засунуть свой реальный мир вместе с пластиковыми трубами?
– Объяснила. Вспомнила про комиссию по охране памятников. Кажется, подействовало, но это было только начало.
Сделав глубокий вдох, я рассказала ей про вторую часть нашего «знакомства» – про уволенного рабочего, про его пьяные угрозы, про то, как он пошёл в нашу с Лёвой сторону, и про то, как Дмитрий встал между нами. Я описывала всё в деталях, пытаясь через слова самой понять, что же я увидела.
– …он просто шагнул вперёд, Оль. Ни слова, ни позы. Просто встал и заслонил нас, а потом одной фразой, одним жестом его убрал – без шума и пыли. И ушёл, будто ничего не случилось.
Ольга молчала, что было на неё не похоже – обычно она комментировала всё на лету.
– Оль? Ты тут?
– Тут я, – наконец отозвалась она, и голос у неё был задумчивый. – Перевариваю. Значит, сначала обесценил, а потом спас? Интересный тип. Не похож на Кирилла, это точно. Тот бы либо спрятался за твою спину, либо, наоборот, устроил бы шоу с вызовом охраны и потом месяц рассказывал о своём героизме.
– Вот именно! – я почти выкрикнула это, радуясь, что она поняла самую суть. – В этом-то и проблема! Если бы он был просто заносчивым снобом, всё было бы понятно – я бы его ненавидела, воевала бы с ним за проект, и всё. Но он оказался другим. Надёжным. Ты понимаешь, какой это когнитивный диссонанс? Я не знаю, как к нему относиться.
– А зачем тебе к нему «относиться»? – прагматично заметила Ольга. – Он твой коллега. Подрядчик, если быть точным. Относись к нему как к функции – он строит дом, ты сажаешь сад. Ваши отношения регулируются договором. Точка.
– Если бы всё было так просто, – я усмехнулась. – Мы будем работать на одном объекте год, бок о бок. Мне нужно понимать, кто он.
– Ань, ты сейчас пытаешься заглянуть в душу человеку, которого видела пятнадцать минут. Может, он спас тебя просто потому, что не хотел труп на своей стройплощадке в первый же день? Это портит отчётность.
Я знала, что она утрирует, пытается сбить мой пафос и вернуть меня в плоскость здравого смысла, но сегодня это не работало.
– Нет, дело не в этом. Я видела его глаза, когда он смотрел на того мужика – там не было ни страха, ни злости. Там было решение. Он просто решил проблему, а потом он посмотрел на Лёву, и взгляд изменился. Стал мягче.
Я замолчала, сама удивляясь своим словам – я и не осознавала, что подметила эту деталь, пока не произнесла её вслух.
– Так, Ветрова, стоп, – скомандовала Ольга. – Тормози. Я уже слышу в твоём голосе эти опасные нотки. Ты изголодалась по нормальному мужскому поступку, тебя впечатлило, что кто-то повёл себя не как законченный эгоист. Это нормально, но это не значит, что ты должна тут же приписывать ему все добродетели мира и мыслено примерять его фамилию. Этот человек – твой профессиональный оппонент и, судя по началу, довольно жёсткий. Помни об этом. Помни, чем закончилось в прошлый раз, когда ты смешала работу и личное.
«Прошлый раз». Эти два слова камнем упали в тишину. Мне не нужны были напоминания – я жила в этом «прошлом разе» каждый день. Он был в неоплаченных счетах, которые до сих пор иногда всплывали, в необходимости штопать Лёве джинсы, потому что на новые просто не было денег, в моём паническом страхе перед любыми кредитами и партнёрскими соглашениями.
– Кирилл тоже поначалу казался надёжным, – тихо сказала я, скорее себе, чем ей. – Помнишь, как он красиво ухаживал? Как носил меня на руках, буквально? Как говорил, что мы команда, что мой талант и его хватка покорят мир? Я ведь верила, я летала. Я придумывала проекты, а он их «упаковывал», и я думала, мы строим наше общее будущее, нашу империю.
Подойдя к холодильнику и достав бутылку холодной воды, я заметила, как руки слегка дрожали.
– А потом оказалось, что вся эта «империя» с самого начала записывалась только на него – все контракты, все счета. Я была просто «ведущим дизайнером» в его фирме на птичьих правах. Я была так поглощена творчеством, садами, чертежами, что даже не вникала в эту скучную юридическую муть. Я ему доверяла абсолютно.
– Это была не твоя вина, – твёрдо сказала Ольга. – Ты любила, а он этим пользовался. Классическая схема.
– Когда он ушёл, он забрал не только деньги, Оль. Он забрал всё – проекты, которые мы делали вместе, и продал их другим заказчикам. Он обанкротил фирму, повесив на неё все долги, и часть из них, по поручительствам, которые я подписывала не глядя, легла на меня. Он забрал четыре года моей жизни, забрал у Лёвы отца. И самое страшное – он почти убедил меня, что без него я никто. Просто девочка с альбомом для рисования. «Дорогая фантазия».
Сделав большой глоток воды, я попыталась проглотить ком, подступивший к горлу.
