– И вот сегодня я встречаю человека, который говорит мне те же самые слова, а потом ведёт себя так, как Кирилл не смог бы повести себя даже в самом героическом сне. И я не знаю, что мне с этим делать – кому верить: своим ушам, которые слышат знакомую угрозу, или своим глазам, которые видят то, о чём я уже и мечтать забыла?
– Верь договору, – как мантру повторила Ольга. – И своему юристу. То есть мне. А этому Воронцову просто дай время себя проявить – люди со временем всегда показывают свою суть. Просто смотри внимательно и держи его на расстоянии вытянутой руки. На всякий случай.
Совет был хороший, правильный, единственно возможный, но моё смятенное сердце отказывалось его принимать.
– Ладно, – вздохнула я. – Ты права. Как всегда. Просто тяжёлый день.
– Я понимаю, – её голос снова потеплел. – Ты, большая молодец, что справилась и с ним, и с тем уродом. А сейчас иди выпей чаю с ромашкой и ложись спать. Тебе нужны силы. Война, как ты говоришь, только началась, и твой генерал должен быть в форме.
После того как мы попрощались, я ещё долго стояла у окна, глядя в темноту. Ольга была права – нужно быть сильной, собранной, держать дистанцию и не позволять эмоциям взять верх над разумом.
Тихонько приоткрыв дверь в комнату сына, я увидела, что Лёва спит, раскинув руки, и во сне чему-то улыбается. Рядом с кроватью на столе лежал его альбом, открытый на последнем рисунке, и на нём была уже не сказочная фея в развалинах фонтана. На серой бумаге были нарисованы три фигуры: одна большая, женская – это, очевидно, была я, рядом с ней маленькая, мальчишеская, с альбомом в руках. А перед нами стояла третья фигура, ещё больше, очень широкая в плечах, нарисованная твёрдыми, уверенными линиями. Она стояла к нам спиной и загораживала нас от чего-то тёмного и корявого, что было нарисовано в углу листа.
Моё сердце пропустило удар. Он не просто всё видел и слышал – он всё понял по-своему и запечатлел это так, как умел.
Я смотрела на этот простой детский рисунок, и вся моя напускная броня, вся готовность к войне дала трещину. Руины прошлого были не только в заброшенной усадьбе – самые страшные руины были внутри меня. И я отчаянно боялась, что одного неосторожного шага будет достаточно, чтобы они обрушились и погребли под собой и меня, и моё хрупкое, только-только проклюнувшееся будущее.
Глава 4
Ночь была беспокойной. Я то и дело проваливалась в тревожный, поверхностный сон, в котором переплетались образы руин, насмешливые глаза Дмитрия Воронцова и тёмная, корявая фигура из Лёвиного рисунка. Проснувшись задолго до будильника, разбитая и опустошённая, я ощущала себя так, будто всю ночь не спала, а вела с кем-то изнурительный спор.
Солнце только начинало окрашивать небо в нежно-розовые тона, когда я тихонько выбралась из постели и пошла на кухню. Включив кофеварку и прислонившись лбом к холодному стеклу окна, я смотрела на город внизу, где ещё всё спало, а редкие машины проносились по проспекту, как светлячки в предрассветной мгле.
Обычно утро было моим самым любимым временем – временем тишины, планов, надежд, но сегодня на душе лежал камень. Рисунок Лёвы не выходил у меня из головы, и этот простой лист бумаги, исчерченный грифелем, стал зеркалом, в котором отразилось всё, от чего я так старательно отворачивалась: мой страх, уязвимость моего сына и неожиданное появление в нашей жизни силы, которую я не знала, как классифицировать.
Дмитрий Воронцов – одновременно защитник и оппонент, стена, вставшая на пути угрозы и стена, преградившая путь моей мечте. Как это могло уживаться в одном человеке? Совет Ольги – «относись к нему как к функции» – звучал правильно, но казался невыполнимым, поскольку после вчерашнего он перестал быть просто функцией, став фактором: непредсказуемым, непонятным и оттого ещё более тревожным.
Когда кофеварка фыркнула, выпуская последнюю порцию ароматного напитка, я налила себе полную чашку и сделала глоток, горячая горечь немного привела меня в чувство.
Хватит рефлексировать, Ветрова. Ты профессионал, руководитель проекта. У тебя есть цель, и ты будешь к ней идти. Сегодня я вернусь в «Тихие холмы», найду этого Воронцова, и мы поговорим – не как женщина, которую напугали, и мужчина, который её защитил, а как два руководителя, которым нужно найти способ работать вместе, не разрушив при этом вековой памятник архитектуры. Я буду холодной, вежливой и непреклонной, как гранитная набережная, говоря только о деле: дренаж, розы, смета. Никаких эмоций.
С этим решением на душе стало немного легче, и я составила план. Лёву сегодня оставлю дома, позвонив нашей соседке, пенсионерке Анне Петровне, которая иногда выручала меня, я к своей огромной радости получила согласие посидеть с ним до обеда. Я не хотела снова подвергать его стрессу и, если быть до конца честной с собой, не хотела, чтобы его присутствие снова стало для меня смягчающим обстоятельством. Сегодня я шла на битву одна.
Приехав в усадьбу, когда солнце уже стояло высоко, я увидела, что территория ожила: несколько рабочих разбирали завалы у бокового флигеля, гудел генератор, где-то в глубине аллеи слышался звук бензопилы, очевидно убиравшей сухие, опасные ветки. Воздух был наполнен запахами пыли, озона и свежих опилок.
Припарковав машину и взяв только планшет, я решительно направилась к главному дому, ожидая увидеть Дмитрия там, на террасе, раздающим указания, но его нигде не было. Прораб, которого я видела вчера, заметив меня, вежливо кивнул и сообщил, что Дмитрий Андреевич «осматривает дальние постройки».
Отлично – это давало мне время. Решив не ждать его, а заняться своим делом, я направилась обследовать старую оранжерею, точнее, то, что от неё осталось. Согласно моим планам, именно на её фундаменте должен был расположиться питомник для акклиматизации редких растений перед высадкой в сад.
Дорога к оранжерее пролегала через самую запущенную часть парка, где дикая природа окончательно отвоевала своё у цивилизации. Тропинки исчезли под ковром из плюща, старые яблони, одичавшие и покрытые лишайником, переплелись ветвями с клёнами и вязами. Тишина стояла такая, что было слышно, как шуршит в прошлогодней листве ёж. Идя и сверяясь со старой картой на планшете, я чувствовала, как понемногу отступает утреннее напряжение – вот это был мой мир, который я понимала и любила, мир, который нужно было не ломать, а лишь бережно направить, помочь ему снова обрести утраченную гармонию.
Оранжерея представляла печальное зрелище – лишь каменное основание и ржавый, погнутый каркас, из которого выпало почти всё стекло, а внутри буйно разросся малинник. Но само место было чудесным: укромный, залитый солнцем склон, защищённый от северного ветра стеной старого парка. Идеально.
Присев на поваленный ствол дерева неподалёку, я начала делать в планшете пометки, рассчитывая необходимое количество материалов для временного укрытия. Так увлёкшись работой, что не сразу услышала шаги.
– Я так и думал, что найду вас здесь.
Я вздрогнула и резко подняла голову. Дмитрий Воронцов стоял в нескольких шагах от меня, прислонившись плечом к стволу огромного дуба. Одетый так же просто, как и вчера – в джинсы, походные ботинки, льняную рубашку – он казался частью этого древнего, заросшего парка благодаря игре света и тени, которую создавали солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву.
– Я не пряталась, – холодно ответила я, поднимаясь на ноги, и моя гранитная набережная снова выстраивалась внутри меня.
– Я не это имел в виду. Просто это место притягивает тех, кто видит не только руины.
Его голос был спокойным, и в нём не было и тени вчерашней жёсткости. Промолчав и ожидая, что он снова начнёт разговор о сметах, я была удивлена, когда он сказал совсем другое.
– Анна… – он впервые назвал меня по имени, и это прозвучало непривычно. – Я хотел извиниться за вчерашнее.
Я замерла – этого я не ожидала.
– Если вы о нашей профессиональной дискуссии, то извиняться не за что, – ровным тоном произнесла я. – У нас разные подходы. Это нормально.
– Нет, – он качнул головой и, отделившись от дерева, сделал шаг ко мне. – Я не о дискуссии. Я о том, что случилось потом. Фёдор не должен был здесь появиться – это моя вина, мой недосмотр. Я несу ответственность за безопасность на этом объекте и подверг опасности вас и вашего сына. Простите меня за это.
Он говорил просто, глядя мне прямо в глаза, и в его взгляде не было ни снисхождения, ни желания произвести впечатление – только искреннее, мужское сожаление. Это обезоруживало, и вся моя выстроенная за утро броня пошла трещинами.
– Всё в порядке, – заставила себя ответить я. – Ничего ведь не случилось.
– Могло случиться, и этого я бы себе не простил. Я уволил его за пьянство и воровство материалов, должен был предположить, что он может вернуться. Больше такого не повторится, охрана предупреждена.
Мы помолчали, и тишину нарушал лишь щебет птиц и далёкий гул генератора. Я не знала, что сказать, простое «спасибо» казалось неуместным и недостаточным, обвинять его было не в чем. Я просто стояла и смотрела на этого человека, который снова и снова ломал все мои стереотипы.
– Ваш сын… он сильно испугался? – спросил он тихо.
– Лёва стойкий мальчик, – уклончиво ответила я. – Но да, для него это был стресс. Поэтому я сегодня одна.
– Правильное решение, – кивнул он. – Я вчера обратил внимание… он рисовал. Он всегда рисует?
Вопрос был неожиданным, и я насторожилась. Я не любила говорить о Лёве с посторонними, это было слишком личное.
– Почти всегда. Это его способ общаться с миром.
– Могу я посмотреть?
Моей первой реакцией было отказать, сказать, что это личное, что это просто детские каракули, но что-то в его тоне, какая-то неподдельная заинтересованность остановила меня. К тому же альбом Лёвы остался дома.
– Его альбома здесь нет.
– Жаль. Мне показалось, у него очень твёрдая линия и хорошее чувство композиции. Он не просто копирует то, что видит, он выстраивает пространство. Это редкий дар.
Я смотрела на него во все глаза. Он говорил о рисунках моего шестилетнего сына как профессиональный искусствовед – не «мило», не «талантливо для его возраста», а «твёрдая линия», «чувство композиции», «выстраивает пространство». Он видел. Он действительно видел.
– Он… он много занимается, – только и смогла вымолвить я.
– Это видно. Знаете, я в детстве тоже всё время рисовал, в основном дома, старые, которые собирались сносить. Пытался запечатлеть их, пока они не исчезли. Мне казалось, что у каждого дома, даже у самого разрушенного, есть душа, и если её не нарисовать, она просто улетучится навсегда.
Он говорил это, глядя не на меня, а куда-то вдаль, на ржавый каркас оранжереи. В этот момент я увидела в нём не сурового бизнесмена Воронцова, а того самого мальчика, который с альбомом бродил по заброшенным стройкам, пытаясь спасти душу умирающих зданий. Эта картина вдруг всё объяснила – его страсть к реставрации, его прагматизм, который был лишь оборотной стороной глубокого понимания того, как хрупка эта старая красота и как легко её потерять.
Лёд в моём сердце не просто треснул – он начал таять.
– Лёва тоже так говорит, – тихо сказала я. – Что он рисует душу.
Дмитрий перевёл взгляд на меня и впервые с момента нашего знакомства улыбнулся. Это была не широкая, голливудская улыбка, а лишь лёгкое движение уголков губ, но от этого его суровое лицо мгновенно преобразилось, стало моложе и человечнее.
– Значит, мы с ним коллеги, – сказал он.
В этот момент я поняла, что никакой войны не будет – не в том смысле, в каком я её себе представляла. Не будет битвы на уничтожение, а будет что-то другое: спор, соревнование, поиск истины.
– Послушайте, Дмитрий… – начала я, решив ковать железо, пока горячо. – Давайте вернёмся к нашему проекту. Я понимаю ваши опасения по поводу бюджета и готова обсудить некоторые позиции. Возможно, мы сможем найти менее дорогие аналоги саженцев в российских питомниках – я подниму свои контакты. Возможно, часть работ по расчистке можно провести силами волонтёров – я узнаю. Но дренаж… это принципиальный вопрос, кровеносная система сада. Я не могу от неё отказаться.
Он слушал меня внимательно, не перебивая. Улыбка исчезла, но и прежней холодности в его взгляде уже не было.
– Хорошо, – сказал он после паузы. – Я вас услышал. Давайте сделаем так: вы готовите мне подробное технико-экономическое обоснование именно по дренажной системе с цифрами, расчётами, заключением специалистов-арбологов о том, какой ущерб нанесёт деревьям современная система – без эмоций, только факты. А я, со своей стороны, представлю это инвесторам и постараюсь защитить эту статью расходов. Идёт?
Я смотрела на него, поражённая. Он предлагал мне не компромисс, в котором каждый теряет половину, а партнёрство, давая мне шанс доказать свою правоту языком, который он понимает – языком фактов и цифр.
– Идёт, – кивнула я, чувствуя, как по телу разливается тёплая волна облегчения. – Я подготовлю всё к концу недели.
– Договорились, – он протянул мне руку.
Его ладонь была большой, тёплой и очень сильной. Рука человека, который привык работать, а не только руководить. Наше рукопожатие длилось всего пару секунд, но за это время я почувствовала, что между нами заключается нечто большее, чем просто деловое соглашение.
Это было перемирие – хрупкое, неустойчивое, полное недосказанности, но это было начало.
– Тогда до встречи, Анна, – сказал он, отпуская мою руку.
– До встречи, Дмитрий.
Он развернулся и пошёл обратно к главному дому, а я ещё долго стояла у развалин старой оранжереи, глядя ему вслед. Утренний туман рассеялся, солнце светило ярко, и в его лучах ржавый каркас уже не казался мне таким унылым – он был похож на эскиз, набросок чего-то нового, что только предстояло построить.
Глава 5
Следующие несколько дней превратились для меня в один сплошной марафон, поскольку хрупкое перемирие, заключённое у развалин оранжереи, требовало немедленного подкрепления фактами. Дмитрий Воронцов бросил мне вызов, и я приняла его со всей страстью, на которую была способна – он хотел цифр, расчётов, заключений экспертов, и он их получит.
Я почти не бывала на объекте, превратив свою маленькую кухню в штаб-квартиру. Подняв на уши всех своих знакомых и знакомых знакомых – почвоведов, историков парковой культуры, инженеров-гидротехников, – я часами висела на телефоне, убеждая, споря, договариваясь. Вечера напролёт я проводила, склонившись над старыми чертежами усадьбы, которые раздобыла в городском архиве, и современными программами для гидравлических расчётов, сделав кофе основным продуктом питания, а сон – непозволительной роскошью.
Лёва с молчаливым пониманием наблюдал за моей лихорадочной деятельностью, тихо рисуя за своим столиком. Иногда он подходил ко мне, клал голову мне на колени, и мы сидели так несколько минут в тишине – это была его поддержка, его способ сказать: «Я рядом, мама».
К пятнице у меня на руках был не просто документ, а настоящий научный труд – многостраничный талмуд, в котором историческая справка соседствовала с результатами химического анализа почвы, а цитаты из писем бывшего владельца усадьбы – с трёхмерной моделью движения грунтовых вод. Я доказала всё: что керамические трубы создают уникальный капиллярный эффект, недостижимый для пластика; что изменение гидрологического режима приведёт к заболачиванию низин и медленной гибели реликтовых дубов; что стоимость реставрации в долгосрочной перспективе окажется ниже, чем затраты на борьбу с последствиями «дешёвого» решения. Моя «дорогая фантазия» обрела стальной скелет из цифр и фактов.
В пятницу, ровно в четыре часа, я вошла во временный штаб строительства, который разместился в одном из отремонтированных флигелей – большую, светлую комнату с голыми белыми стенами, пахнущую свежей краской и деревом. Посредине стоял огромный стол, заваленный чертежами и образцами стройматериалов, за которым сидел Дмитрий. Он был один.
Подняв голову, когда я вошла, он не отразил на лице никаких эмоций, просто кивнул в сторону стула напротив.
– Анна. Проходите.
Молча положив перед ним толстую папку с моим исследованием и сев, я ощущала, как сердце колотится, словно перед самым важным экзаменом в жизни.
– Здесь всё, о чём мы договаривались, – сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Обоснование необходимости реставрации исторической дренажной системы.
Он не спеша открыл папку, и я ожидала, что он бегло просмотрит выводы, может быть, задаст пару уточняющих вопросов и вынесет свой вердикт. Но я ошиблась – он читал внимательно, сосредоточенно, переходя от страницы к странице, вчитываясь в таблицы, изучая схемы, всматриваясь в копии архивных документов. Время шло, за окном рабочие заканчивали свой день, раздавались их громкие голоса, потом проехала последняя грузовая машина, на территории усадьбы воцарилась тишина, а он всё читал.
Я сидела напротив и наблюдала за ним – за тем, как едва заметная складка пролегла между его бровей, когда он изучал инженерные расчёты, за тем, как он кончиком пальца провёл по старой карте парка, словно пытаясь почувствовать её рельеф. Я видела перед собой не просто бизнесмена, оценивающего риски, а профессионала, погрузившегося в суть проблемы, и это вызывало уважение.
Наконец, спустя почти час, он поднял на меня глаза, в тёмных зрачках которых отражался свет настольной лампы, включённой им, когда начало смеркаться.
– Впечатляет, – сказал он тихо. Простое слово, но в его устах оно прозвучало как высшая похвала. – Вы проделали колоссальную работу.
– Я просто хотела доказать, что мой проект – не просто фантазия, – ответила я, чувствуя, как спадает напряжение.
– Вы доказали гораздо большее, – он откинулся на спинку стула, не отрывая от меня взгляда. – Вы доказали, что готовы сражаться за свою идею, и делаете это с умом. Я покажу этот отчёт инвесторам – не обещаю, что это будет легко, но теперь у меня на руках все козыри. Я думаю, мы получим финансирование на реставрацию дренажа.
Я выдохнула. Победа – чистая, безоговорочная, одержанная не в крике, а в тишине кабинета. Я почувствовала прилив такой гордости и радости, что была готова рассмеяться.
– Спасибо, – только и смогла сказать я.
– Это вам спасибо, – серьёзно ответил он. – За то, что не отступили.
Казалось, на этом разговор должен был закончиться – дело сделано, можно расходиться, но никто из нас не двигался с места. Возникла пауза, которая не была неловкой, наоборот, она была наполнена новым, взаимным уважением.
– Раз уж мы разобрались с подземной частью, – Дмитрий вдруг усмехнулся, и эта редкая усмешка снова преобразила его лицо, – может, посмотрим, что у нас на поверхности?
Подойдя к стене, где висел огромный, в несколько квадратных метров, план усадьбы – не современная компьютерная распечатка, а старая, пожелтевшая от времени карта, выполненная тушью, – он пояснил, заметив мой восхищённый взгляд:
– Это из моего личного архива. Досталась от одного коллекционера. План тысяча восемьсот девяносто второго года. Последний владелец, князь Вяземский, был большим ценителем.
Я подошла и встала рядом с ним, любуясь картой, которая была произведением искусства – каждое деревце, каждая клумба, каждая статуя были прорисованы с невероятной любовью и тщательностью. Я видела на ней и мою оранжерею, и каскад прудов, и даже «зелёный лабиринт», от которого сейчас не осталось и следа.
– Он почти не отличается от того, что я нашла в городском архиве, – прошептала я, проводя пальцем по изгибу дорожки, едва не касаясь его руки. – Только здесь больше деталей. Посмотрите, у каждого фонтана было своё имя… «Слезы нимфы», «Поцелуй наяды»… Какая поэзия.
– Вяземский был поэтом, – кивнул Дмитрий. – Не слишком известным, но очень тонким. Он и сад свой воспринимал как поэму, которую можно читать, гуляя по аллеям.
Мы стояли плечом к плечу перед этой старой картой, и мир за пределами этой комнаты перестал существовать. Ушли в небытие сметы, сроки, инвесторы – осталась только история, застывшая в линиях туши, и тихий диалог двух людей, которые понимали её язык.
– Я всегда думал, – заговорил он снова, и голос его стал ниже и глубже, – что реставрация – это не строительство, а скорее разговор. Ты задаёшь вопросы старому зданию, а оно отвечает тебе через трещины в стенах, через стёртые ступени, через выцветшую роспись. Главное – уметь слушать.
– С садом то же самое, – подхватила я, поворачиваясь к нему. – Он говорит с тобой через старые деревья, через рисунок мха на камнях, через семена растений, которые спали в земле сто лет и вдруг проросли.
Мы смотрели друг на друга, и я вдруг поняла, что мы говорим об одном и том же – что его прагматизм и моя мечтательность – это лишь два разных пути к одной цели: услышать голос прошлого и помочь ему зазвучать снова. В этот момент между нами рухнула последняя стена.
– Вы любите свою работу, – это был не вопрос, а утверждение.
