Нормально для «соцпомощи», не находите?
Кассирша смотрит на меня как на сумасшедшего, когда я расплачиваюсь картой. Наверное, думает, что готовлюсь к свадьбе. Или к похоронам – своим собственным, если Дарья узнает, что я делаю.
Слишком поздно для сомнений.
С пакетами в руках поднимаюсь на пятый этаж. Без лифта. На третьем этаже начинаю задыхаться – видимо, спортзал спортзалом, а лестницы в хрущевках это отдельный вид спорта.
Подъезд пахнет… специфически. Смесь кошачьей мочи, старой краски и чего-то неопределимо грустного. Детство, которого у меня не было.
Квартира сорок семь. Дверь обычная, с глазком и тремя замками. Звонок работает? Нажимаю – внутри раздается дребезжащая трель.
Долго никто не открывает.
Может, никого нет дома? Отлично. Потратил целое утро на бессмысленную затею. Сейчас развернусь и поеду в спортзал, а потом в клуб. Забуду об этой авантюре как о страшном сне и начну прощаться с машиной.
– Кто там? – слышу тихий голос за дверью.
Старушка.Бабушка Дарьи.
– Здравствуйте, – говорю я максимально официальным тоном. – Максим Андреевич Орловский. По поводу социальной помощи.
«Социальная помощь».Гениально, Макс. Просто гениально.
Долгая пауза. Потом звук открывающихся замков – сначала одного, потом второго, потом третьего. Серьезная защита для двухкомнатной квартиры.
Дверь открывается, и я вижу ее.
Маленькая. Очень маленькая старушка с седыми волосами, собранными в пучок. В старом, но чистом халате. С умными, внимательными глазами, которые изучают меня с явным подозрением.
Я сразу понимаю, от кого Дарья унаследовала свой характер.
– Социальная помощь? – переспрашивает бабушка. – А от какой организации?
Хороший вопрос. От какой, Макс? Думай быстро.
– От… – начинаю я и понимаю, что не знаю названий никаких социальных служб. – От городского фонда поддержки… э-э-э… семей.
«Городской фонд поддержки семей».Звучит убедительно. Вроде.
– Странно, – старушка не спешит впускать меня. – Мы ни к кому не обращались за помощью.
Естественно, не обращались. Потому что никакого фонда не существует. Потому что я бредню что попало и надеюсь, что старенькая бабуля поверит.
– Понимаете, – говорю, включая все свое обаяние, – у нас есть специальная программа. Мы сами выявляем нуждающиеся семьи и…
– Это наверное к Дню пожилого человека, – вдруг говорит бабушка.
Дню пожилого человека?А когда он вообще?
– Да! – радостно подхватываю я. – Именно! К Дню пожилого человека!
Блестяще, Макс. Просто блестяще. Теперь я официальный представитель несуществующего фонда, который поздравляет пенсионеров с праздником, о котором я ничего не знаю.
– Проходите, молодой человек, – бабушка отступает в сторону.
Получилось.
Захожу в прихожую и сразу чувствую разницу. Тесно. Очень тесно. Вся квартира, наверное, меньше моей ванной комнаты. Но чисто. Безукоризненно чисто.
– Разувайтесь, – говорит бабушка.
Разуваться? Но делать нечего – снимаю и ставлю рядом с парой старых домашних тапочек.
Контраст убийственный.
– Проходите на кухню, – приглашает меня хозяйка.
Иду следом и оглядываюсь. Советская мебель, выцветшие обои, старый телевизор. Но на стенах – фотографии. Много фотографий. Дарья в разном возрасте.
Вот она совсем маленькая, лет шести, с бантиками. Вот школьница с букетом на первом сентября. Вот выпускница с золотой медалью. И на всех фотографиях – рядом те же люди.
Мама, папа, бабушка.А потом остается только бабушка.
– Садитесь за стол, – бабушка указывает на кухню. – Чай будете?
Чай. В моем мире принято предлагать кофе. Дорогой, свежемолотый, из лучших зерен. А здесь предлагают чай. И это искренне, от души.
– Спасибо, буду.
Сажусь за маленький кухонный столик и наблюдаю, как бабушка суетится у плиты. Заваривает чай в старом фарфоровом чайнике. Достает сахарницу, печенье в жестяной коробке, варенье в банке.
И тут я начинаю выкладывать свои покупки.
Икра. Шампанское. Конфеты. Пирожные. Креветки. Сыр.
Бабушка останавливается и смотрит.
– Это все… от соцзащиты? – спрашивает она с некоторым недоумением.
Хороший вопрос, бабуля.
– Да, – уверенно отвечаю я. – Специальный праздничный набор.
«Специальный праздничный набор».С красной икрой и шампанским.Для социально незащищенных граждан.
Макс, ты гений стратегического планирования.
– Странно, – бабушка берет в руки банку икры и изучает этикетку. – Раньше соцзащита приносила продуктовые наборы – крупы, консервы, сахар. А тут… красная икра.
Да, бабуль. И шампанское за недешево. Обычная соцпомощь.
– Программа обновилась, – говорю. – Теперь мы стараемся… э-э-э… порадовать пожилых людей качественными продуктами.
Порадовать пожилых людей красной икрой за три тысячи за банку.Звучит как план правительства по борьбе с бедностью.
Бабушка молчит, но я вижу в ее глазах сомнение. Она не дура. Она понимает, что что-то здесь не так. Но пока молчит – видимо, пытается понять, что именно.
– А как фамилия-то ваша? – спрашивает она, усаживаясь напротив меня с чашкой чая.
– Орловский. Максим Андреевич Орловский.
И тут я понимаю свою следующую ошибку.
Максим Орловский. Это имя знают не только в университете. Оно мелькает в новостях, в светской хронике, в интернете. А что, если бабушка смотрит новости?
Но она только кивает:
– Красивая фамилия. А работаете где?
– В… в мэрии, – быстро отвечаю я. – Отдел социальной поддержки, но только в свободное от учебы время.
Отдел социальной поддержки мэрии.Который развозит по домам шампанское и икру.В рамках празднования Дня пожилого человека.
Макс, ты должен был стать писателем-фантастом.
– А Дашенька дома? – спрашиваю, стараясь выглядеть максимально невинно.
– Нет, за продуктами поехала, – отвечает бабушка и тут же настораживается. – А вы откуда знаете про Дашеньку?
Отличный вопрос. Откуда представитель соцзащиты может знать про внучку?
– В документах указано, что в семье проживает студентка, – изображаю я официальность. – Мы учитываем всех членов семьи при оказании помощи.
«Мы учитываем всех членов семьи».Особенно красивых студенток журфака, которые публично нас унижают.
Бабушка наливает мне чай – крепкий, ароматный, в старой, но красивой чашке. Совсем не похоже на то, что я пью дома.
А здесь – простой чай с вареньем.И почему-то вкуснее.
– Дашенька у меня умница, – говорит бабушка с гордостью. – В МГУ учится, на журфаке. Отличница. Работает еще, чтобы нам помочь.
«Нам помочь».Двадцатилетняя девочка работает официанткой, чтобы помочь семье. А я в двадцать два года до сих пор живу на папины деньги и считаю себя самостоятельным.
Стыдно, Макс.
– Трудолюбивая девочка, – киваю я.
– Очень, – соглашается бабушка. – Встает в шесть утра, до ночи то учится, то работает. Никогда не жалуется, но я же вижу – устает сильно.
Встает в шесть утра.А я встаю в полдень и считаю это подвигом.
– И парня у нее нет, – продолжает бабушка, внимательно наблюдая за моей реакцией. – Говорит, некогда ей. Но я думаю – просто все эти мальчишки несерьезные попадаются.
«Несерьезные мальчишки».Интересно, в какую категорию меня отнесла бы бабуля, если бы знала правду?
– Найдет еще, – говорю я. – Хорошие девушки не остаются одни.
«Хорошие девушки не остаются одни».А плохие мальчики не заслуживают хороших девушек.Жестокая арифметика жизни.
– А вы женаты? – спрашивает бабушка.
Я?Женат? На ком – на моем банковском счете?
– Нет, – отвечаю честно. – Пока не встретил подходящую.
«Подходящую». А что значит «подходящая»? Красивая? Богатая? Из хорошей семьи? Или, может быть, умная, честная, трудолюбивая?
Как Дарья.
– Найдете, – уверенно говорит бабушка. – Вы же хороший мальчик. Работаете, людям помогаете.
«Хороший мальчик».Помогаю людям.
Если бы она знала, что я здесь делаю на самом деле.
Мы сидим, пьем чай, и бабушка рассказывает мне о жизни. О том, как трудно им живется на ее пенсию и Дашину стипендию. О том, как дорожают лекарства. О том, как Дашенька экономит на всем, чтобы купить бабушке таблетки.
И с каждым словом мне становится все более неловко.
Я трачу на один ужин в ресторане больше, чем они тратят за месяц на еду. А прихожу сюда с красной икрой и шампанским, изображая благодетеля.
Какой же я мудак.
За самобичеванием не слышу, как в прихожей скрипит замок.
– А вот и Дашенька вернулась, – говорит вдруг бабушка.
Все.
Конец игры.
Я пропал.
Глава 8
