Я отвернулась, сосредоточившись на тирамису, и проглотила кусочек с демонстративным спокойствием.
Внутри же всё трещало по швам. Меня обижало его отношение ко мне, но всё равно тянуло к нему, как магнитом. Это противостояние — между отторжением и желанием — было одновременно мучительным и манящим. Я не понимала, почему Джеймс ведёт себя так со мной: то ли это банальный страх, то ли что-то глубже, что он прячет за ледяным фасадом. Пока мне не удалось его разгадать.
Я с усилием проглотила очередную ложку любимого десерта и краем глаза глянула на Джеймса. Его взгляд окатил меня так, что стало холодно, и я поёжилась.
Никки широко улыбнулась и хлопнула в ладоши, словно подводя итог.
— Отлично. Раз всё решили — мы побежали. У нас ещё куча дел. — Она подхватила сумочку и взяла Дмитрия под руку. — Не забудьте: в воскресенье в 14:00 встречаемся на теннисных кортах в River Club. Без отговорок и в кроссовках. И, ради всего святого, не опаздывайте!
Я выдавила улыбку и кивнула, хотя напрочь забыла про это чёртово воскресенье и теннис. Кто вообще устраивает игры в теннис перед свадьбой?
Ну, как оказалось, Никки.
Всё это — неотъемлемая часть сценария её идеального торжества. Она где-то вычитала, что теннис помогает снять стресс, а невесте, особенно такой тревожной, как моя подруга, жизненно необходимо сбросить напряжение, проветрить голову и вернуть ощущение контроля перед свадьбой. А ещё она хочет собрать там всех друзей и родных. Не дай бог кто-то не успеет познакомиться — на банкете потом никто не будет знать, с кем сидит. Ужас, правда?
Я запихнула в рот остаток тирамису и исподтишка глянула на Джеймса.
Играть в теннис с Кроуфордом? Это… будоражит. Надену юбку покороче и белый топ в облипку — пусть этот напыщенный засранец воочию увидит, какое идеальное у меня тело.
Тело, что навсегда останется для него запретной территорией.
✦
— Тебя подвезти? — поинтересовался Джеймс, когда мы стояли на улице.
Я чуть задержалась, чтобы покурить и поймать такси. А Кроуфорд зачем-то остался со мной.
Я не обращала на него внимания с тех пор, как Никки с Дмитрием покинули нас, и сейчас упорно смотрела прямо перед собой. Джеймс стоял рядом и тоже таращился вдаль, вдыхая клубы токсичного сигаретного дыма, который он не переносил.
Нам было совсем не по пути, мы жили на разных концах города: я обитала в районе Сохо, а Кроуфорд — в Верхнем Ист-Сайде. Зачем он строил из себя джентльмена, когда на самом деле им не являлся, оставалось для меня загадкой на протяжении двух лет.
Ехать с ним я не собиралась, несмотря на то, что в его Mercedez-Benz было в разы комфортнее, чем в душном такси. Поэтому коротко ответила:
— Нет, спасибо.
— Всё ещё не хочешь танцевать со мной? — вдруг спросил он, переведя на меня взгляд.
— Только если это будет танго на твоих костях.
Он усмехнулся:
— Ладно. Я пытался быть дружелюбным.
— Ты похоронил своё дружелюбие два дня назад под маской мудака. — Я выдохнула дым прямо ему в лицо, отчего он чуть скривился, но не отступил. — Тебя и так стало слишком много в моей жизни. Проваливай, Кроуфорд. И не попадайся мне на глаза больше, чем это необходимо.
Джеймс ничуть не расстроился, только моргнул пару раз и кивнул:
— Как пожелаешь. До свидания, Кейтлин.
Он повернулся и пошёл прочь. И всё — ни сарказма, ни укола в ответ, ни даже раздражения. Только его ровные шаги по асфальту и лёгкий запах корицы, оставшийся в воздухе.
Как он бесил меня. Запах и Кроуфорд.
Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся в машине и не уехал, а потом с яростью затушила недокуренную сигарету, села в такси и сказала адрес вслух — сама себе, чтобы убедиться, что еду домой, а не за ним.
✦
Приняв пенную ванну и усевшись в гостиной с бокалом вина, я взяла телефон и позвонила Ханне по громкой связи.
Через несколько секунд послышался немного уставший голос подруги:
— Алло?
— Привет, помешала?
— Нет-нет, всё в порядке. Только передала Рассела Тео и развалилась в джакузи. С тех пор, как он научился ходить, за его маленькими ножками просто не угнаться. — Она вздохнула. — Что-то случилось?
Я выдохнула:
— Нет. Просто хотела ещё раз извиниться за тот балаган на дне рождения. За себя и Джеймса. Мы оба повели себя как идиоты. Особенно я.
— Я не злюсь, — мягко сказала подруга. — Всё нормально. Правда.
— А Тео?
— Он тоже. Мы всё понимаем. Не понимаем только, почему ты ничего не замечаешь.
Я нахмурилась:
— Не замечаю чего?
— Ты была невероятно красива в том платье, Кейт, все мужчины пялились на тебя — Джеймс в том числе. Он приревновал. Потому что ты ему нравишься. Неужели неочевидно?
— Ханна, детка, вы видите то, чего нет. — Я сделала глоток вина. — Он взрослый мужчина, а такие не ведут себя, как ревнивые подростки. А он поступил именно так.
— Он не просто «взрослый мужчина», он влюблённый мужчина. Сама же говорила, что им от любви голову сносит напрочь, помнишь? Вот он и вспылил.
Я усмехнулась:
— Это не случай Кроуфорда. Он просто бессердечный мудак, вот и всё.
— Я так не думаю.
— Да для вас он святой только потому, что он врач! — Я резко взмахнула руками, чуть не расплескав вино. — Вот тебе ещё новость: Джеймс теперь новый главный шафер. Вместо брата Дмитрия. И нам с ним придётся танцевать вальс.
— Ты серьёзно?
— Угу. Он оказался близким другом и коллегой Дмитрия. Никки даже планировала нас свести. Я не понимаю, в Нью-Йорке закончились другие мужчины или что?
Ханна расхохоталась.
— Это точно судьба, Кейт. К тому же вы чертовски хорошо смотритесь вместе. Из вас бы вышла идеальная пара.
— Ханна, он Дева, да ещё и сентябрьская! — крикнула я. — Я, конечно, люблю зануд, но это — выше моих сил.
— Ты только не обижайся, но июньские Близнецы тоже не подарок.
— Вот именно. Мы абсолютно несовместимы и поубиваем друг друга в быту. — Я вздохнула. — Хватит об этом. Мы просто крёстные самого чудесного в мире малыша и партнёры по танцам. А через две недели и ими быть перестанем.
— А может, за эти две недели ты наконец перестанешь бежать от того, чего хочешь? Ты ведь прекрасно знаешь, что в глубине души он хороший человек, а не «бессердечный мудак», иначе давно бы к нему остыла. Будь с ним хоть немного помягче. Дай ему шанс.
Я закатила глаза.
— Ханна…
— Давай встретимся завтра в полдень в торговом центре в Хадсон-Ярдс и пройдёмся по магазинам, — тут же перебила она, зная, какую гневную тираду я могу сейчас выложить. — Я приеду с Расселом, нужно купить ему новые красные сандалии и панамку. Он теперь категорически отказывается выходить из дома в вещах, где нет красного — в кого бы это он, а? — Я расхохоталась, ведь это я привила ему любовь к алому цвету. — И завтра ты мне ещё раз в подробностях расскажешь, как Джеймс стал шафером и как сильно ты его ненавидишь тире хочешь.
Я фыркнула:
— Ладно. Твой рыжий ангелочек и шопинг — идеальное комбо, чтобы вытащить меня из дома в субботу.
— Ага. Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь.
— Только имей в виду: если ты опять начнёшь говорить, что мы с Джеймсом «идеальная пара», я задушу тебя панамкой.
— Интересно будет на это посмотреть. До завтра, Кейт.
— До встречи, мамочка. Передавай привет своим мальчикам.
Я с улыбкой завершила вызов и залпом допила вино. В голове мелькали мысли о том, что вокруг творится какая-то чертовщина, замешанная на Кроуфорде. Слова Ханны эхом отозвались в голове: «Ты ведь прекрасно знаешь, что в глубине души он хороший человек, а не „бессердечный мудак“».
Да, я действительно думала, что он хороший и порядочный человек, пока он не переступил черту и не оскорбил меня при всех, перейдя на личности. С чего я должна быть мягкой и давать шанс тому, кто не уважает меня?
Я вздохнула. Обижаться бессмысленно, держаться в стороне всё равно не выйдет — у меня попросту нет такого варианта. Джеймс — крёстный отец Рассела, один из самых близких людей для Тео и Ханны, как и я. Никки с Дмитрием слишком дороги мне, чтобы портить с ними отношения из-за наших ссор. Короче, мы буквально связаны общими друзьями и крестником. Заперты в одном мире, где приходится улыбаться и делать вид, что мы не сжигаем друг друга изнутри.
Терять друзей и, тем более, Рассела я не желаю ни при каком раскладе. Поэтому мне — нам — придётся как-то уживаться. Хотя бы ради ребёнка, который больше никогда не должен видеть, как взрослые теряют самообладание.
Надеюсь, свадьба не превратится в цирк, потому что я не уверена, кем там буду — артистом или зрителем.
Иначе Николь Дуглас нас точно прикончит.
Глава 2
В моей квартире всегда тихо — по-настоящему, по-бездонному. Тишина поселилась внутри и превратилась в удушье.
Я снял пиджак, бросил его на спинку кресла в гостиной. Галстук сжал горло сильнее, чем положено, и я сорвал его следом. Шёлковая петля упала на пол, и я сделал глубокий вдох.
Я один. Снова. Наконец-то.
Я прошёл на кухню, не включая свет. Остановился у барного шкафа и налил виски. Сделал короткий глоток. Второй. Горло неприятно жгло — и, честно говоря, я это заслужил.
Я сел на диван в гостиной, чувствуя себя не человеком, а пустой оболочкой, изношенным кошмаром под названием «существование». Откинувшись затылком на спинку, стеклянным взглядом уставился в потолок и задумался: как я до этого докатился?
Моя жизнь всегда была одинаково стабильной: чёткий распорядок дня и унылая рутина преследовали меня по пятам, сколько я себя помню. Родители — известные врачи с безупречной репутацией — растили из нас с братом не детей, а проекты.
Мы жили в большом доме с мраморными полами, дорогими картинами и чужими голосами: нянь, репетиторов, домработниц. Нам покупали всё самое лучшее: игрушки, одежду, обучение. На нас тратили очень много денег, но не тратили главного — внимания.
Вместо сказок на ночь — короткий поцелуй в лоб, а следом — тень уходящей фигуры. Вместо тёплых объятий и слов поддержки, когда было больно — дежурное «не плачь, ты же мальчик». Вместо семейных выходных — индивидуальные занятия. Вместо слов любви — ежемесячные переводы на счёт и костюмчик от-кутюр.
Всё было отточено до автоматизма. Всё было правильно и эффективно.
Потом началась школа, где я был «трудолюбивым и способным». Взрослые часто хвалили меня, я молча кивал и со всем соглашался. Мне казалось, что если делать всё правильно и быть послушным — меня обязательно полюбят.
Потом был университет. Лекции, анатомия, экзамены. Я закапывался в книги, как в спасательный окоп, вычёркивая себя из реальности. Не пил, не гулял, не влюблялся. Не жил.
Друзей почти не было — все считали меня душным зубрилой и завидовали моим успехам. Я опережал в развитии брата и сверстников, потому что не тратил время ни на что «лишнее». Я должен был быть лучшим — другого будущего для меня просто не существовало. Медшкола, потом резидентура7 — всё шло строго по сценарию, написанному ещё до моего рождения.
В то время мой отец Карл Кроуфорд — легенда кардиохирургии по словам медицинского сообщества — ещё иногда оперировал в Mount Sinai8. Несмотря на то, что у нас были свои клиники, он не отказывался от работы в других ведущих госпиталях. Mount Sinai — место, где воздух пахнет антисептиком и властью. Где кардиохирурги спасают по восемь человек в день, а ошибаются — максимум раз в жизни.
Мне было двадцать шесть, я только-только начал ассистировать в отделении общей хирургии одного из самых обычных городских госпиталей. Это были мои первые шаги в операционной: под чутким присмотром наставников, с дрожащими руками и глазами, широко раскрытыми от волнения и восторга. Тогда я учился понимать, что значит ответственность — не за себя, а за чужую жизнь.
А спустя полгода отец позвал меня в Mount Sinai.
Прекрасно помню, как впервые зашёл туда. Операционная номер три — та самая, где отец оперировал президентов, губернаторов, миллиардеров.
В тот день мы спасали сенатора штата. У него была закупорка коронарной артерии, и требовалась операция аортокоронарного шунтирования. Суть проста: пришить здоровый сосуд к сердцу в обход поражённого участка, чтобы восстановить кровоток.
Я стоял рядом с отцом, подавал инструменты раньше, чем их называли, отслеживал показатели, моментально реагировал на любое изменение в ритме.
На одном из этапов отец вдруг протянул мне иглу.
— Зашьёшь? — спросил он спокойно, без давления.
Я кивнул и наложил свой первый шов на чужое сердце — чётко, быстро, без дрожи. Как будто делал это всю жизнь.
После операции отец снял перчатки, посмотрел на меня с гордостью и улыбнулся. Потом хлопнул по плечу и сказал:
— Ты готов.
Я тогда не понял, к чему, а на следующий день меня перевели в нашу семейную клинику на Манхэттене — ту самую, с которой началась врачебная династия Кроуфордов. Её открыл мой прадед, доктор Джон Кроуфорд, в 1950-х — в те времена, когда врачи ещё курили в приёмных, а операционные проветривали вручную. Спустя десятилетия, уже под руководством деда и отца, эта клиника стала сердцем семейной империи и одним из первых аккредитованных центров для резидентуры и специализации в области кардиохирургии.
Это было место, где фамилия Кроуфорд открывала двери быстрее, чем ключ-карта. Где от меня ждали не просто успеха — а совершенства. Где я начал проводить свои первые операции под присмотром наставника. Сын звезды кардиохирургии Карла Кроуфорда и профессора медицины Шерил Кроуфорд — меня готовили к этому с детства, я просто не имел права не справиться.
Старшие врачи смотрели на меня настороженно, молча передавали инструменты и словно ждали, оступлюсь я или нет. Медсёстры называли меня «доктор Кроуфорд» с интонацией, в которой смешались почтение и недоверие. А пациенты… им было всё равно, сколько мне лет, они просто радовались, что к ним вышел сын того самого Кроуфорда.
Я работал на износ. Медицинские конференции, стены операционной, тяжёлые диагнозы, испуганные глаза, глядящие на меня, как на последнюю надежду — всё это было моей реальностью. Я жил не как хотел, а как надо. Не мне — семье.
А потом встретил Айрис…
