Моя рука с виски дрогнула, едва я вспомнил о бывшей жене, и я сделал большой глоток. Вслед за крепкой жидкостью по венам потекли такие же жгучие воспоминания.
Айрис Беннет. Девушка, из-за которой впервые в жизни у меня поехала крыша — не от усталости, не от выматывающих смен — а от неё. Всё, что казалось важным до её появления, вдруг потускнело.
Мне было двадцать семь, ей — всего девятнадцать. Я оперировал её: острый эндокардит9, экстренная госпитализация, риск на грани. Оторва, как говорили её консервативные родители — втайне от них сделала татуировку в сомнительной студии, где плевали на стерильность. Бактерии попали в кровь. Чернильное сердце стало смертельно опасным для сердца живого.
Когда её привезли, она была вся как лёд: холодная, бледная, почти не дышала. А потом приоткрыла глаза, посмотрела на меня… и улыбнулась. По-настоящему. Как будто мы были не в реанимации, а на солнечном пляже.
— Ты красивый, доктор, — прошептала она. — Теперь моя жизнь в твоих руках. Если я выживу… пригласишь меня на свидание?
Её слова ударили мне в грудь, будто мощный разряд дефибриллятора. В тот момент я почувствовал всё сразу: растерянность, трепет. Страх. А ещё — отчаянное желание спасти её. Не как очередного пациента, а как девушку, которая шутила на краю жизни. Я не мог позволить ей умереть. Просто не мог.
Я справился. Я спас её. А потом пропал окончательно. Потому что влюбился. Резко, бесповоротно, по уши.
Спустя шесть недель после операции Айрис влетела в мой кабинет без стука. Волосы заплетены кое-как, на пухлых губах — вишнёвый блеск, в васильковых глазах всё тот же вызов: «Ну что, доктор, скучали?»
Я смотрел на неё и улыбался, как идиот. Как мальчишка, который только притворяется взрослым. Внутри бушевал ураган. Сердце сжалось — не от диагноза, не от страха за чью-то жизнь — а из-за присутствия Айрис. От того, что она — живая и радостная. Что я спас её. Что она улыбается именно мне.
— Всё отлично, — выдавил я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Анализы в норме, клапан держится, воспаления нет.
— Ну и прекрасно, — пропела Айрис, затем провела указательным пальцем по краю стола и остановилась в дюйме от моей ладони. — Значит, ты правда хороший доктор.
А потом чуть склонила голову, посмотрела внимательно и спросила:
— Помнишь, что я сказала перед операцией? Если я выживу…
Я кивнул. Значит, тогда она не шутила.
— Помню.
— И?
— Ваше сердце в порядке, а вот моё теперь… под угрозой.
Не знаю, зачем я это сказал. Просто вырвалось.
Айрис улыбнулась:
— Ну так действуй, доктор. Пока я не передумала.
Я сомневался. Ей было девятнадцать. Девятнадцать! Я был старше её на восемь лет. Я был её лечащим врачом. А теперь… флиртую? Всерьёз планирую пригласить её на свидание?
Я не должен был даже думать об этом. Но, чёрт, она так смотрела на меня… не как на врача, а как на человека. На мужчину.
И всё же я сомневался, и Айрис это почувствовала.
— Чего ты боишься? — спросила она, глядя мне прямо в глаза, будто пыталась прочитать мои мысли.
— Я… — Я отвёл взгляд. — Ты слишком молода для меня, Айрис. Тебе всего девятнадцать, мне уже двадцать семь. Я не уверен, что это правильно.
Она рассмеялась — легко и весело, как будто я только что рассказал глупый анекдот, а не поставил под вопрос её взрослость.
— Ну не пятнадцать же. И вообще, мне скоро будет двадцать. А если тебя волнует, что ты слишком стар для меня, то мне плевать, сколько тебе лет. Но не плевать, кто ты. Сейчас для меня ты просто хмурый красивый тип с руками, которые могут остановить сердце и запустить его снова. И я очень хочу узнать поближе своего спасителя.
Я сдался и пригласил её в кафе на следующий день.
Я даже не знал, как вести себя на первом свидании — не было у меня таких. Я знал, как разрезать грудную клетку и восстановить сердце, но не знал, что сказать девушке, когда она подаётся вперёд, прикусывая соломинку от лимонада.
Потом были ещё встречи: вечерняя прогулка по мосту, когда я впервые взял её за руку, ужин на крыше отеля, где я не мог оторвать взгляда от открытых хрупких плеч. Первый поцелуй — нерешительный, потому что я боялся сделать что-то не так. А через месяц отношений — первая ночь. Моя квартира. Она в моей рубашке, босиком, с тем же взглядом: «Ну что, доктор, готов?»
Я был готов. К ней. К её голосу, смеху, пальцам, которые скользили по моей груди, изучая рельеф под кожей. С Айрис я забывал, кто я. Я не был доктором, наследником, примером для подражания. Я был обычным мужчиной, который влюбился в девушку до потери пульса. Хотел просто быть рядом с ней, просыпаться вместе по утрам, кормить завтраком, спорить из-за плейлиста и целовать в шею, пока она варит кофе.
Это был самый неправильный, самый опасный роман в моей жизни.
И самый настоящий.
Айрис стала для меня всем. Она была шумной, дерзкой, без фильтра, без страха, без правил — такой, каких я избегал всю жизнь. И именно поэтому я больше не мог без неё.
Я стал чаще отвлекаться. Ловить себя на мыслях о ней, даже когда в моих ладонях было сердце пациента. Не то чтобы я терял профессионализм, но появилась трещина. Где-то внутри. Там, где раньше была только дисциплина, выросла жажда. Жажда жить. С ней.
А потом обо всём узнала мать.
Она пришла ко мне домой без предупреждения. В глазах — лёд, в голосе — осуждение. Всё как обычно.
Айрис стояла на кухне в моей рубашке с кружкой кофе в руках. У матери челюсть сжалась так, что можно было услышать, как скрипят зубы.
— Это что, новая медсестра? — спросила она с ядом.
— Это Айрис. Моя девушка, — ответил я спокойно.
Мать скривила губы, смерила Айрис пренебрежительным взглядом от пят до головы.
— Надеюсь, это временно. Ты должен думать о будущем, Джеймс. Не об… увлечениях.
— Я о нём и думаю, — бросил я.
Я не послушал мать. Плюнул на правила, на репутацию, на фамильную гордость, которую та лелеяла, как реликвию. Я хотел только Айрис и всегда ставил её выше других, несмотря ни на что. Через пару дней после визита матери мы с ней улетели в Лас-Вегас и поженились. Без предупреждения, без гостей, без фанфар.
Я был счастлив. По-настоящему счастлив. Не на фотографиях, не в отчётах, не на награждениях, а глубоко внутри — там, где обычно жил только холод.
Родители Айрис приняли новость спокойно. Они видели, как я смотрел на их дочь. Я нравился им — джентльмен, доктор, серьёзный, уважаемый. Да и после того, как спас жизнь их дочери, у них не оставалось особых поводов для возражений. Они знали, что я позабочусь о ней. Что я надёжный. Что со мной Айрис будет в безопасности.
А вот моя мать пришла в настоящую ярость. Её совершенно не интересовали мои чувства, не волновало, что я счастлив. Она видела только одно: Айрис — не та. Слишком юная. Слишком дерзкая. Не из нашей среды. Не по статусу.
«Порви с ней, она не из нашего круга». «Она тянет тебя вниз». «Ты испортишь себе жизнь».
Но я не слушал. Я был глух к упрёкам, потому что впервые чувствовал себя настоящим живым человеком, а не бездушным камнем.
Айрис стала моей зависимостью. Сильнее кофеина, сильнее адреналина от сложной операции. Я ждал её сообщений, чувствовал себя потерянным, если она не отвечала. Я сходил с ума, когда она исчезала на полдня без предупреждения. Злился, потом извинялся, целовал, дарил ей дорогие подарки. Я не знал, можно ли назвать это любовью, но без Айрис всё вокруг казалось серым.
Ради неё мне пришлось стать другим — не таким, каким меня вырастили, а таким, каким она хотела меня видеть: лёгким, открытым, весёлым. Я смеялся громче, говорил больше, учил её готовить ризотто и терпел, когда она поджигала тосты. Устраивал ей сюрпризы, брал отпуска, заказывал билеты туда, куда сам бы никогда не полетел. Я слишком старался соответствовать её девизу: «Живи здесь и сейчас».
Но через несколько месяцев после брака я устал притворяться. Веселиться по графику не проще, чем спасать жизни. Улыбка превращалась в маску, смех — в привычку, а Айрис — в девушку, которой стало скучно рядом с тем, кем я был на самом деле. Угрюмым, молчаливым врачом, который не понимает глупые шутки и любит сидеть дома.
Я хотел просто… тишины. После двенадцати часов в операционной мне не нужны были коктейли и бассейны на крыше. Мне нужен был покой, чтобы выключить голову. И чтобы любимая просто молча лежала рядом, прижавшись щекой к моей груди.
Но Айрис не умела молчать. Её энергия била через край и со временем перестала вмещаться в нас двоих.
Она стала чаще исчезать. Сначала просто с подругами, потом — с друзьями, которых я не знал. Я начал ревновать. Не потому, что не доверял, а потому что боялся. Она ускользала сквозь пальцы, как дым. И я не знал, как её удержать.
Мы начали часто ссориться. Я просил, почти умолял её изменить ритм, хоть немного замедлиться. А она злилась: «Да что с тобой случилось, Джеймс? Раньше ты был совсем другим. А теперь мы даже никуда не ходим вместе, потому что ты всё время спишь!»
Я сказал ей правду. Потому что это и был я. Настоящий я. Не весёлый и не сумасшедший. Скучный.
А через неделю всё рухнуло окончательно.
Я вернулся с дежурства пораньше, не предупредив. Просто хотел сделать Айрис сюрприз, обнять её, зарыться носом в шею и сказать, что заказал столик в её любимом ресторане. Но она была не одна в квартире. Я услышал смех и знакомый мужской голос — это был мой младший брат.
Он был тем, кто всегда жил в тени, но всегда жил ярче — веселее, свободнее. Раздолбай, бунтарь, любимец женщин — моя полная противоположность. Его проказы всегда прощали, его выборы не осуждали. Родители не пытались лепить из него «великого врача», не подсовывали анатомические атласы вместо комиксов, не вешали на него груз фамилии. Ему, в отличие от меня, позволяли быть собой.
Когда я приходил с пятёркой, то слышал от матери сухое: «Молодец, так и должно быть». Когда брат приносил четвёрку, мать ему улыбалась. Я не имел права ошибаться — он имел право быть неидеальным. Его обнимали просто так, меня — за достижения. Но я всё равно любил своего брата, а он любил меня. Мы были совершенно разными, но не представляли своей жизни друг без друга, ведь провели бок о бок вместе всё своё нерадужное детство.
И вот я пришёл домой пораньше, а брат был с ней. С моей женой. Я не придал этому значения, ведь он иногда навещал нас. Но почему-то в тот день он не предупредил о своём визите.
Я с улыбкой сделал шаг в сторону кухни, но замер на месте, потому что смех стих, и я услышал совсем другие звуки.
Поцелуй.
А затем тихий шёпот брата:
— Айрис… Нам нельзя…
И её:
— Тогда просто скажи «нет».
Он не сказал.
А потом — снова поцелуй, сдавленное дыхание и звук расстёгивающейся молнии. Так я получил два ножа в спину и потерял двоих близких людей.
Развод прошёл быстро и молча. Они оба пытались объясниться, но я не желал ничего слушать — просто вычеркнул их из головы и жизни.
После развода я ушёл в работу. Буквально заперся в клинике, как в монастыре. Мне больше не нужны были свидания, не хотелось новых знакомств, не хотелось объяснять, где я работаю, как живу, почему не улыбаюсь. Не хотелось никого пускать ближе.
Я стал другим.
Раньше я говорил пациентам, что всё будет хорошо. Теперь — что мы сделаем всё возможное. Раньше запоминал имена, теперь — только диагнозы. Раньше после операций я оставался под дверью, пока близкие не придут в себя от счастья. Теперь уходил сразу, стоило убедиться, что сердце снова стучит.
Я стал резким. Немногословным. Холодным.
Мать наконец-то была довольна — теперь я стал настоящим Кроуфордом. «Я же говорила, что она сломает тебе жизнь. Нужно было слушать, меня, Джеймс. Я ведь тебе только добра желаю».
Я лишь кивнул в ответ. Потому что в этот раз она оказалась права. Айрис действительно сломала во мне что-то.
Больше я не хотел любить. Любовь стала чем-то опасным. Как инфекция. Как то самое чернильное сердце, которое когда-то чуть не убило Айрис. Ирония, правда? Я спас её сердце — а она в ответ разбила моё. С тех пор в моей груди пустота.
Я не винил Айрис. Я винил себя. Потому что с самого начала знал, что мы не подходим друг другу — ни по статусу, ни по возрасту, ни по характеру. Я врал — и ей, и себе. Притворялся другим. Потому что наивно думал, что если стану таким же, как она, тем, кого хотела она — то смогу стать счастливым.
Фатальная ошибка всех влюблённых — притворяться и строить из себя того, кем ты не являешься на самом деле. Лучше сразу показать, кто ты есть — без масок, без театра. Пусть человек увидит всё плохое, что есть в тебе: и твои шрамы, и гнев, и неуверенность в себе, которую ты прячешь за иронией. Пусть узнает, как ты ломаешься, как отворачиваешься, когда больно, и как не умеешь просить о помощи. Тогда ему нечего будет придумывать, нечего бояться. И главное — не за что тебя ненавидеть. Ведь куда страшнее полюбить иллюзию, а потом понять, что всё это время рядом был другой человек.
Постепенно боль поутихла, а тишина стала родной и привычной. Работа стала якорем, спортзал — отдушиной и местом, где можно выпустить пар. А новая квартира — убежищем.
Я поклялся самому себе: больше никогда. Никому и ничего.
Близость? Уже пробовал.
Доверие? Пустой звук.
Любовь? Больше не верю.
Моя жизнь вновь вернулась в прежнее одинокое холостяцкое русло, и я думал, что теперь так будет всегда.
Пока на горизонте не появилась она.
Кейтлин Хардвик.
Шумная, несдержанная, вечно опаздывающая катастрофа на каблуках. Она ворвалась в мою размеренную жизнь, которую я восстанавливал дюйм за дюймом, словно вирус в стерильную лабораторию.
Слишком яркая. Слишком крикливая. Слишком живая. Вся — сплошной контраст.
Каждый раз, когда я смотрю на неё, в моих глазах рябит, а болезненные воспоминания мучительно возвращаются. Её вздорный характер и мания красить губы алой помадой вызывают у меня нервный тик, а терпкий аромат табака и ванили пьянит и почти въелся под кожу.
Её появление перевернуло мой мир во второй раз. Этим Хардвик безумно злила меня… и притягивала одновременно.
Я знал, что у неё за плечами не один разрыв и что она не верит в идеальных мужчин. Что она пишет острые колонки и называет вещи своими именами. Что она никому не позволяет помыкать собой.
Я знал, что нравлюсь ей — она не скрывала этого с первого дня нашего знакомства.
И что я делал на протяжении двух лет, чтобы избавить её от навязчивой идеи переспать со мной?
Я делал ей больно. Намеренно. Снова и снова. Пытался показать ей, что мы несовместимы — абсолютные противоположности. Что не нужно связываться со мной.
Она была такой радостной и шумной на вечеринке два дня назад. Впрочем, как и всегда.
До тех пор, пока я всё не испортил. Тоже как всегда.
А ещё она была очень красивой. Да-да, как и всегда. Лёгкий льняной сарафан с красными цветами облегал её стройное тело в районе груди и талии, а струящийся подол развевался на ветру вместе с длинными шоколадными волосами. Это был день рождения Рассела, но какого чёрта на детском празднике было столько взрослых мужчин?
Партнёры Тео, всё просто. Они глазели на неё, даже не скрывая этого. Даже женатые.
