– А ты подключи свою знаменитую логику? – предложил Василий Васильевич.
– Ну, тут один вывод приходит в голову: они не доверяют себе, то есть предполагают, что в их структурах крот, и не хотят раскрыть своего агента там, – без запинки ответил Эрик.
– Поэтому им нужны профессионалы, но не причастные к структурам. Юлий проработал в конторе полгода и был уволен за драку, Зоя Саввична давно уже на пенсии, а ты и вовсе гражданский. Кстати, завтра первый день, когда группа реставраторов соберется в лаборатории, не забудьте сделать вид, что вы друг друга не знаете. Юлий послужит единственной с вами связью, а сейчас давайте пробежимся по вашим новым коллегам и тому, что мы о них знаем. Не надейтесь увидеть там шпионов и расколоть их местным колоритом.
– Например, тостами, которые могут понять только русские. «За нас, за вас, за северный Кавказ», – засмеялась Зоя Саввична. – Это же анекдот просто.
– Ну мало ли, – усмехнулся Василий Васильевич, глядя на Юлия, – может, у кого ума хватит. Тот, кто работает на BND, обычный русский человек, просто завербованный. Он учился в нашей школе, знает анекдоты и тосты. Матерится, возможно, покруче вашего. Чем его взяли? Тут масса вариантов: деньги, власть, шантаж, испуг и даже, возможно, идеологические принципы и преданность некой идее. Кроме вас еще четыре человека в составе реставрационной группы и повар с охранником.
– Нам объявили режим работы охраны такой: днем вдвоем, когда двери открыты. Когда же на ночь двери будут закрываться хозяйкой, то по одному. Оплата за это двойная.
– Итак, шесть человек, и каждый связан так или иначе с Германией, – продолжил рассуждать Василий Васильевич.
– Да, – подтвердил Юлий, – даже у сменщика моего друг детства в Германии живет. Он с ним каждый день говорит по телефону. Я прослушал, ничего особенного, но, может, так шифруются. Хотя мы-то до картины не будем допущены, поэтому я бы на него сильно не ставил.
– Мы встретили всех. Каждому поставили жучок и слушаем, а также проникли к ним в телефон. Никто здесь ни с кем из местных не контактировал, как и между собой, хотя все заселены в одну гостиницу. В телефонах внешний порядок. Кстати, у нас появилась возможность устроить еще и горничную, жаль, поздно, – посетовал полковник.
– Да, – перебил его Юлий радостно, – это всё я и мое врожденное обаяние. Катька, которая была уже принята на должность, скоропостижно влюбилась и укатила из города. Я сказал Даяне Николаевне, мол, у меня есть сеструха, работала горничной в отеле в Москве, может хоть завтра приступить. Она вроде согласилась. Я ей очень импонирую. Говорит, я положительный.
– И это с твоей бородой и перегаром? – усмехнулась Зоя Саввична. – Боюсь предположить, кто у нее тогда отрицательный.
– Ты молодец, конечно, но не успеем подобрать кандидатуру. Скажешь завтра: «Отказалась сеструха», – остудил его пыл полковник.
– У меня есть кандидатура, – поднял руку Эрик.
Василий Васильевич, сообразив, о ком он говорит, кивнул и произнес:
– Ну, звони.
Эрик взял телефон и вышел на крыльцо. Пока в трубке шли гудки, с веранды он услышал:
– Чай нормальный будете? – примирительно спросил отходчивый Юлий. – Или полыни вполне напились?
Когда же Эрик услышал наконец родное «Привет, ботан», улыбнувшись, сказал:
– Привет, Алька, срочно выезжай в Райский, есть дело на миллион.
Глава 3
У каждого автора есть свой стиль, своя манера, да что там, свой кодекс писателя. В него заносятся все «допустимо» и «табу», все «обязательно должно быть» и «это я не пишу». Записывается все это невидимыми чернилами в тетрадь под названием «душа автора» и никогда не нарушается. Если же вдруг, гонясь за модой или трендами, автор нарушит свой кодекс – книга автоматически провалится.
О писательстве
У нее на лбу был наклеен стикер с числом «13».
Тринадцать!
Уже?
Даяна давно не реагировала на это, но все равно мурашки бежали по коже.
Тогда, когда все только началось, она бы выскочила на перекрестке и подбежала к женщине в соседней машине. Вытащила бы ее из-за руля и начала бы трясти, крича: «Кто тебя послал?» Женщина наверняка бы ничего не поняла, а когда бы до нее дошло, что Даяна имеет в виду, она бы сняла этот стикер со лба и начала смеяться, объясняя, что работает учителем в школе, они с детьми играли в какую-то игру, а потом она просто о нем забыла.
Да, скорее всего, так бы и было, но Даяна не выскочит на перекрестке и не будет как сумасшедшая добиваться какой-то неведомой правды. Она поверила, поверила, что ее ведет судьба, что именно она должна все это сделать. И эти люди, которые периодически появляются с числами в неподходящих местах, ничего не знают, они лишь статисты проведения, пешки Бога.
Итак, уже тринадцать, и если учесть, что числа обратного отсчета появляются раз в месяц, то у нее осталось совсем немного времени.
На экране смартфона высветилось «муж».
Тоже пешка, подумала Даяна, одна из многих, и каждая пешка мнит себя ферзем. Думает, что это она все решает, а на самом деле все они лишь расходный материал, который должен исполнить свою задачу.
– Да, любимый, – ответила добродушно Даяна, словно у нее и не было всех этих мыслей в голове.
– Ты где? – сказал он так, что она сразу поняла: что-то случилось, при том очень плохое.
– Ну, сегодня группа реставраторов встречается, еду на завод, в дом картины. Нужно составить план, по которому мы будем работать, дать указания, всех заселить.
– Во сколько встреча? – уточнил муж сухо, но за этой сухостью чувствовалось, как он сдерживается, чтоб не заорать на нее.
– В десять, – ответила Даяна, одновременно обдумывая, что же она могла такого натворить, что ее вполне управляемый чувством вины супруг-изменник вдруг преобразился.
– Я приеду, – заявил он грубо.
– Зачем? Я все решу сама, – вырвалось у Даяны, и она тут же пожалела о своих словах.
– А ты не забыла еще, что это мой завод, что это я спонсировал восстановление собора, что это мои рабочие нашли картину? – с каждым сказанным словом его спокойный тон улетучивался, а тон повышался. – Что это я выбил и оплатил реставрацию этой мазни и что эта долбаная лаборатория была построена на мои деньги?
Слово «мазня» – единственное, что ее задело и подействовало как пощечина. Даяне сразу стало физически плохо. Она, как гадюку, бросила смартфон на заднее сиденье своей машины. Из него еще доносились какие-то звуки, но их было уже не разобрать. В голове же стучало одно: она не может дать ему сейчас все испортить.
Даяна Островская остановила машину, вышла и стала глубоко дышать, чтоб успокоиться, попутно вглядываясь в стеклянную витрину. Там отражалась красивая тридцатипятилетняя женщина азиатской внешности, с раскосыми глазами и широкими скулами. Ее точеной фигуре могла позавидовать любая двадцатилетняя, а стати и достоинству во взгляде – даже принцесса Уэльская. Она любила смотреть на себя, особенно будучи полностью раздетой. Для этого подходило огромное зеркало в ее спальне. Даяна садилась перед ним на пол и, прикрывшись своими длинными черными волосами, представляла себя китайской принцессой, живущей несколько тысяч лет назад, и иногда ей это удавалось. Все вокруг исчезало, и вот уже она ощущала невероятную свежесть, принесенную ветром с гор Хэндуаньшань. В такие моменты она чувствовала себя самой красивой и самой счастливой. Но стоило вернуться в реальность, и грудная жаба обиды снова душила ее. Вот чего ему не хватало? Хотя это был риторический вопрос, на который она знала ответ: ему не хватало детей, а их она ему дать не могла. Она успокоилась, дыхание ее выровнялось, и Даяна уже хотела садиться обратно в машину, как увидела проходящего мимо парня-доставщика. В одной руке он нес букет цветов, а в другой целый ворох ярких шаров, среди которых явно выделялись надувные цифры, почему-то черного цвета, что никак не сочеталось с остальным разноцветием.
– Стой! – крикнула Даяна громко, и парень от испуга встал как вкопанный. – Куда идешь?
– Кафе «Достоевский», доставка, – отчитался он перед первой встречной, видимо, от неожиданности.
– Почему второй раз за день цифры, почему так быстро? – Она уже разговаривала сама с собой, а парень все стоял, не в силах понять, чего от него хочет эта сумасшедшая и можно ли ему идти дальше.
Даяна села в машину и испуганно смотрела на удаляющегося, временами оглядывающегося доставщика с цифрой двенадцать.
Надо обязательно все успеть. Она обязана это сделать.
Мюнхен
1910 год
Василий устал, они с Габриэль возвращались с пленэра, который опять не принес ему удовлетворения. Все эти дома, деревья – все это было не живое, в них не было того, что так поразило его в картине Моне. В них не ощущалось свечения и музыки.
Мастерская встретила тишиной и запахом масляной краски. Габриэль, видя настроение Василия, молча ушла в комнату, служившую им спальней.
Они встречались с ней уже восемь лет и понимали друг друга без слов. Сейчас Василий был очень расстроен своей нереализованностью в живописи. Урожденная немка, Габриэль оставалась сдержанной и скупой на слова. В первую очередь она была художницей, а уж потом женщиной, которая должна поддерживать своего мужчину.
Вот чего не скажешь о милом друге и соратнике – Марианне Веревкиной. Вот где видна вся глубина русской женщины. Марианна была тоже неплохим живописцем, но она так верила в гений своего мужа Алексея Явленского, что даже на время перестала писать сама, чтоб посвятить всю себя его таланту и помочь ему раскрыться. Габриэль, конечно, на это была не способна в силу своего характера и происхождения. Более того, она еще и ругала Василия за его постоянное недовольство собой, предлагая радоваться тому, что у него получается, то есть, если перевести на его язык, смириться с тем, что он не гений.
А он не хотел мириться, он знал, что чувствует цвета, он их слышит, как музыку. Каждая линия и цвет – это ноты, а картина – это симфония. Его увлечение музыкой было не случайным: он знал, что обладает синестезией, редким даром, позволяющим «слышать» цвета. Например, желтый он ассоциировал со звуком фанфар, а синий – с глубоким звучанием виолончели. Именно поэтому он так расстраивался, глядя на свои картины. Видя ноты, слыша музыку, он понимал, что в его картинах она не складывалась в симфонию.
Василий сел в кресло и стал осматривать свою мастерскую: столько картин, столько бездушных картин, вот зачем они все? Может быть, он ошибся, и он не избранный? И его участь – всегда быть десятым номером?
Вдруг его взгляд остановился на картине, которая стояла прислоненная к стене, Василий не видел ее полностью, лишь подрамник и холст под небольшим углом, но картина его заворожила. Это была незнакомая, неописуемо прекрасная картина, пропитанная внутренним горением. Залюбовавшись в начале, сейчас Василий разозлился.
– Элла! – крикнул он зло. Василий называл так Габриель, когда нервничал. – Ты кого-то приводила к нам в мастерскую?
– Не кричи, – Габриэль вышла из комнаты, уже переодетая в домашнее. – Твои обвинения невозможны. Это ты приводишь сюда всех подряд, я не имею такой привычки.
– Ну вот же, стоит чья-то картина, – сказал Василий уже не так громко, он осознал, что сейчас в нем кричала зависть к таланту человека, написавшего эту картину, и ему тут же стало стыдно.
Габриэль подошла к картине, на которую показывал Василий, взяла ее в руки и развернула к нему лицевой стороной. Чудесный эффект симфонии и гениальности тут же померк. Это была всего лишь его картина с очередным мюнхенским городским пейзажем.
Мысль, что цвет и форма могут сами по себе вызывать сильные чувства даже без узнаваемых образов, обрушилась на него как холодный душ. Картина не обязательно должна показывать реальность, она должна пробуждать внутренние переживания зрителя. Реализм формы – вот что мешает его картинам превращаться в симфонию, за этой пресловутой формой человек не видит музыки, не видит нарисованные им ноты.
Не произнеся ни слова, боясь расплескать это озарение, Василий взял чистый холст, акварель и стал писать. Душа рвалась из груди, как будто боялась новых открытий, но она все же была счастлива. Впервые ему нравилось то, что он делал, первый раз он понимал, что он делает, впервые точно знал, что избранный. Наконец он писал симфонию в цвете.
Глава 4
Научить писательству невозможно. Можно научить писать без ошибок. Как говорил один знакомый автор: «Можно показать шаблон и рассказать о каких-то правилах, но научить писать книги нельзя. Это все-таки дар, и он либо есть, либо его нет».
Другое дело, многие могут просто не знать о наличии такой способности в своей базовой комплектации и так за всю жизнь не попробовать что-то написать, постоянно мучаясь от этого. Я решилась попробовать только в сорок лет, но тут главное слово – решилась.
О писательстве
Эрик почему-то переживал. Это не было на него похоже, и потому он прислушивался к своим мыслям, стараясь понять, что его так беспокоит.
– Добро пожаловать в «Дом картины», ваши документы, пожалуйста, – попросил его Юлий строго, делая вид, что они не знакомы. Но, когда Эрик протянул ему свой паспорт, тот все же не удержался и подмигнул товарищу.
Другой охранник в это время сканировал чемодан и проверял багаж на прослушку. Это был тот самый коллега Юлия, имеющий друга в Германии и беседующий с ним каждый день. У Эрика не было таких закадычных друзей, и он смутно мог представить, как можно разговаривать с кем-то каждый день. Когда-то он так делал с мамой, но это другое, маме он был благодарен и свою благодарность всячески демонстрировал. Юлий и Зоя Саввична были больше соратниками, и встреч раз в неделю в компании было даже более чем достаточно. Вот о чем можно разговаривать каждый день со взрослым, пятидесятилетним мужиком, живущим на другом конце земли? Не детство же свое вспоминать, это, как минимум, скучно.
Эрик еще раз осмотрел коллегу Юлия. Обычный мужчина, нет, таких называют мужичок, с пузиком, редеющей шевелюрой и взглядом добряка. К разговорам с другом образ очень подходил. Эрик вскользь все же прослушал вчера их болтовню, хотя Василий Васильевич сказал, что уже проделал это более тщательно и смысла в этом не было, но… Эрику нужно было составить собственное мнение.
Они и правда говорили о своем детстве. Каждый день говорили о детстве. Что это, шифр? Прикрытие? Или просто возраст? Возможно, дело в том, что в детстве мальчишки мечтают о будущем, строят планы, кем станут, а вот в пятьдесят, когда, по их мнению, жизнь уже состоялась: ты охранник на заводе, и это не самый плохой карьерный взлет в этом городе, у тебя жена и трое уже взрослых детей, видимо, так и тянет обратно, туда, где были мечты больше и шире, а ты ощущал себя как минимум Шерлоком Холмсом или Д’Артаньяном, и вся жизнь, такая яркая и прекрасная, была еще впереди. Видимо эти разговоры были их способом вновь ощутить, что такое мечтать.
Просканировав паспорт, слава богу, побритый Юлий вернул документ и снова подмигнул Эрику.
«Клоун ты, Кай», – по-доброму про себя поругал он коллегу.
Проходной в обычном ее понимании это помещение можно было назвать с натяжкой, больше оно походило на входную группу московского делового центра – пространство все в стекле, металле и зеркалах.
Эрик посмотрел на свое отражение и еще раз убедился, что неплохо выглядит. Спортивная фигура, правильные черты лица славянского типа, голубые глаза, строгая мужская стрижка, волос русый. Эдакий эталон среднестатистического сорокалетнего гражданина. Единственное, что выбивалось из общей картины стандартности, это цепкий взгляд, от которого невозможно было уклониться. Наверное, поэтому он с детства носил кепки, ему хотелось спрятать под козырьком слишком внимательные глаза, из-за которых люди выделяли его и сразу настораживались.
Вот и сейчас в комплекте к зеленому льняному костюму на нем был любимый атрибут – летняя бейсболка в обязательную клетку.
Да, имелась у него такая слабость, возможно, единственная в одежде, которую он себе позволял. Модели кепок, конечно, менялись в зависимости от сезона, но вот клетка оставалась константой, постоянной величиной. Она встречалась не только в головных уборах, в пальто, пиджаках и даже, если удавалось найти, в носках.
Он, конечно, никогда бы не признался открыто, да что там, даже себе Эрик придумывал всякие оправдания любимой клетке, но где-то глубоко внутри нет-нет да проскакивала мысль, что он и есть воплощение того самого выдуманного Шерлока Холмса – человека с нечеловеческими интеллектом и дедукцией.
– Проходите, Эрик Кузьмич, – сказал Юлий, нажимая кнопку открытия турникетов. – В холле ожидают ваши коллеги, а Даяна Николаевна скоро подойдет.
Эрик видел Даяну Николаевну на собеседовании. Она не лезла в процесс отбора, видимо, решив довериться профессионалам. Научных сотрудников и документалистов отбирали несколько старых профессоров, которые обладали глубокими познаниями, но не имели возможности сами выступать в поле, то есть участвовать в реставрации. Но даже скрывающаяся за спинами старых профессоров тонкая, изящная женщина азиатской внешности выглядела как-то болезненно возбужденной. Словно у нее была каждая минута на счету, и она очень спешила. Эрик сейчас не мог сказать точно, но тогда ему показалось, что женщина на грани нервного срыва: она постоянно кусала губу, сдирала ногтями заусенцы на больших пальцах рук и не могла долго усидеть на одном месте.
– Доброе утро, – сказал Эрик, подойдя к группе людей, которые уже собрались под огромными и основательными на вид дверьми, над которыми было написано «Дом картины». Кто как, вразнобой они поздоровались и отвернулись от незнакомого им человека; Эрик же знал их всех, пусть и заочно.
Ну вот, пожалуй, начнем со вчерашней девушки: Тамара Верховцева, блондинка с ярко-красными губами, на каблуках, в странном для лета платье в пол с длинными рукавами. Внешность а-ля Мерилин Монро, хотя вряд ли ее поколение зумеров уже помнит, кто это. Скорее всего, она мнит себя Марго Робби в роли Барби. Принята на второго художника-реставратора. Если верить досье, что на нее накопала Зоя Саввична, она вундеркинд, который с пяти лет мог перерисовать любую картину почти идеально. Выросла в семье художников, видимо, оттуда такой дар – гены и среда дали свой результат.
Правда, в десять лет случилась нехорошая история, ее родителей посадили в тюрьму, и она оказалась в интернате, но дар свой только развила и к двадцати пяти годам стала одним из лучших реставраторов мира. Работала наша Тома в самых крупных музеях Америки и Европы, в частности, в Германии, и получила признание не только на Родине, но и на чужбине.
Зачем тебе, дорогая, это ничем не знаменитое полотно Кандинского? Ты же мировая звезда. Деньги? Возможно, но и их у тебя достаточно. Ради денег ты согласилась на такие, прямо скажем, странные условия? На должность второго, а не первого реставратора, да к тому же быть запертой в «Доме картины» на территории провинциального фармацевтического завода, без какой-либо связи на время работы? Очень странно.
Девушка оглянулась под настойчивым взглядом Эрика, убрала телефон, достала пудреницу и стала на автомате гладить спонжем свое и без того идеальное лицо.
«Нервничает», – подвел итог Эрик.
Странно. Она большой профессионал, эта работа для нее плевая.
Дальше, реставратор по видам материала, а в нашем случае холст и масло – женщина, более похожая на представителя данной профессии, чем предыдущая леди, – Агнесса Константиновна Матушкина.
Напротив Эрика на стуле в другой стороне холла сидела немного тучная дама, совершенно без косметики, в деревенском сарафане и с пучком седеющих волос, которые, видимо, никогда не знали краски. Очки с толстыми линзами смотрелись очень нарочито, подчёркивая ее стойко выдержанный образ. Довершала все это великолепие бумажная книга в руках женщины. Она словно шагнула сюда прямиком из Советского союза. Если кто-то хотел, чтобы Агнесса смотрелась невзрачно, не вызывая подозрений, то он точно перестарался – в данном обществе она была белой вороной, а ее образ очень сильно смахивал на «белую мелочь».
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/book/uliya-efimova-17531856/zakon-belyh-melochey-73225193/?lfrom=174836202&ffile=1) на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
