– Боюсь, что нет. Какая-то тарабарщина.
– Ясно.
Они помолчали.
Наконец Лев достал часы еще раз и произнес:
– Время. Нам пора возвращаться, чтобы ваши родители не подумали, будто мы им уже внуков делаем.
– Лев Николаевич, это самая ужасная романтическая беседа в моей жизни! Что прикажете о ней рассказывать маме? Она ведь от меня не отступится.
– Расскажите ей о Бразилии, где много диких обезьян.
– Опять эти странные шуточки. Я серьезно!
– Сообщите, будто бы я вел себя самым пошлым образом и томным, романтичным голосом рассказывал на ушко о том, где и сколько я получаю доходов. Отчего вы млели, представляя, как это все спустите в нужник.
– Хам! – несколько резко выкрикнула девушка.
– Милая моя, вы хоть знаете, что означает это слово?
– Вы серьезно? – несколько опешила она и, видя невозмутимость, добавила: – Ну так просветите.
– Хам – это аббревиатура, слово, составленное из первых букв более сложного высказывания. В данном случае «хороший, аккуратный мальчик».
– Ах… – выдохнула она возмущенно.
Лев же послал ей воздушный поцелуй, чмокнув воздух перед собой, и, вставая, предложил свой локоть. Чтобы выйти чин по чину.
– Мальчишка… – буркнула Наталья Александровна, но за локоть взялась. И, как показалось графу, излишне крепко.
Лев с легким удивлением выгнул бровь, и она пояснила:
– Не обманите моих ожиданий… Лев.
Часть 1. Uno
Не пробуй. Делай или не делай. Нет никаких попыток.
Йода
Глава 1
1848, февраль, 3. Возле Казани
– На свете жил сеньор нестарый, хотя уже немолодой… – напевал тихонько Лев Николаевич песенку из фильма «Дуэнья» и мерно покачивался в своем возке. Несильно, так как тот шел на полозьях.
Морозный воздух освежал мысли, а тепло от мехов и химического обогревателя в ногах обеспечивало изрядный комфорт. Кучера[3 - Кучер – это личный сотрудник на извозе, в отличие от извозчика, который везет по разовому найму. В данном случае бывший дворовой из крепостных, освобожденный и нанятый на контракт.] все эти песенки барина веселили, а порой и заставляли задуматься.
Ефим как прибился ко Льву во время того страшного пожара, так и не отходил. Юшковы охотно его отпустили к племяннику, а тот не только дал вольную, но и нанял, и хорошо платил. Вот и мотался Ефим вслед за барином. Читать, писать и считать выучился. Неплохо расширил кругозор и вообще на фоне иных слуг выглядел прям головой.
А все оттого, что слушать любил. И на ус мотать.
Вот и сейчас слушал он песенку Льва Николаевича и невольно задумывался, насколько поведение этого молодого аристократа не совпадает с его сверстниками. Словно под маской молодости скрывается немалый жизненный опыт. И подобного рода песни только подкрепляли его сомнения.
А ведь про Толстого еще и слухи о том, что он колдун, ходили. И Ефим прекрасно о них был осведомлен. Хуже того, в чем-то их разделял, не понимая, впрочем, отчего в церкви-то Льва Николаевича не корежит. И может, это не колдовство какое темное, а ведовство светлое? Раз Бог-то не карает…
Дивно.
Странно.
Любопытно.
Наконец Лев Николаевич завершил петь эту песенку и начал вообще дикую, по мнению Ефима, вещь исполнять, причем уже по которому разу:
– Оглянись, незнакомый прохожий, мне твой взгляд неподкупный знаком…
«Как молоды мы были» Александра Градского выходило у графа не очень. Не мог он тянуть все эти ноты. Но петь он любил, особенно когда коротал время, а то, что не получалось… да и к черту! Мог себе позволить и не собирался никого стесняться.
Минувший 1847 год, казавшийся на удивление удачным, закончился очередной подлянкой. Весьма, надо сказать, неприятной и совершенно неуместной.
Еще по сентябрю император личным письмом вызвал в столицу, оказывая великую честь хлопотами о поступлении в Николаевскую академию Генерального штаба. Так-то там требовался ценз в два года действительной службы, которых у Льва не имелось, но император распорядился закрыть на это глаза.
Милость?
Еще какая. Личное участие в судьбе. Вот только даром Толстому ненужная. Но и не откажешься. Заодно, как довольно скоро догадался Лев Николаевич, государь его к себе вытаскивал: посидеть – поболтать. Очень уж запала ему в душу песня о «Тревожной молодости».
Очень.
А вместе с тем к нему явно пришло понимание, что этот, без всякого сомнения, одаренный и везучий молодой офицер не только предан престолу, но и крайне полезен. Производство селитры-то в минувшем году достигло семи тысяч пудов[4 - 7 000 пудов – это 114,66 тонны. Оценочно где-то от трети до половины всего объема селитры, потребляемого Россией в начале 1840-х.] и продолжало увеличиваться. Отчего Николай Павлович натурально млел. Ведь если так продолжится – через несколько лет удастся полностью закрыть потребности империи в этом стратегически важном сырье, избавившись от опасного импорта, который в случае войны всегда можно было обрезать.
Вот и решил облагодетельствовать «мальчика».
Академия эта, к слову, была еще весьма специфической и весьма непопулярной в войсках. Каких-то явных льгот она пока не давала. Да, если выпуститься по первому разряду, можно было получить следующий чин. Однако на службе его взять выглядело попроще. Опозориться же в академии имелась масса возможностей. Вот человек по двадцать – двадцать пять с трудом ежегодно и находили.
Чуть ли не силком.
Учиться в Санкт-Петербурге Льву Николаевичу было не с руки. И это все отлично понимали, включая Николая Павловича. Так что ему в порядке исключения позволили сдать экзамены за первый класс экстерном. Чем он и занимался в первую очередь, явившись в конце 1847 года в столицу.
Вызов!
Серьезное дело.
Однако Лев Николаевич готовился всю осень. Плюс имел определенный «навес» знаний из будущего. Сумел вполне успешно защититься, местами даже ставя экзаменаторов в тупик, так как делал, по их мнению, парадоксальные, но верные и непривычные им выводы.
На этих экзаменах ведь не требовалось выдавать тарабарщину наизусть. Нет. Куда важнее было уметь это все анализировать и аргументированно докладывать. Например, на экзамене по стратегии разбирали некое сражение Наполеоновских войн или XVIII века и делали вывод о том, какая польза есть в этом сражении для предстоящих войн. Тут-то Лев Николаевич и отжигал, яко звезда.
Местами спорил.
Даже где-то на грани. Но сумел убедить в своей правоте, применяя в том числе и методы штабной игры. Знаменитый германский Kriegsspiel[5 - Kriegsspiel – прадедушка всех варгеймов. Настольная игра, придуманная Георгом фон Рассевицем в 1812 году и опубликованная в 1824 году.] уже появился, но имел тактический характер и применялся покамест крайне ограниченно. Лишь в Пруссии, где с 1824 года игра стала обязательной при подготовке офицеров. Во всех остальных странах этим пока в целом пренебрегали.
Толстой ничего про эту игру не знал.
Не удосужился.
Он был знаком с более поздними ее формами. Отчего немало поломал мозги своим экзаменаторам, явно не готовым к такому. Получил при этом самые высокие оценки. А его старый знакомый, Дмитрий Алексеевич Милютин, уже ставший к этому времени полковником, подарил графу эту самую германскую игру с самыми наилучшими пожеланиями. Он догадался. И немало повеселился, наблюдая за происходящим, о чем императору лично и доложил при случае.
Лев же теперь возвращался в Казань с ворохом практических заданий для защиты экзаменов второго года обучения… На первый взгляд – неподъемных. Было видно, что кто-то постарался нагрузить молодого графа вне всякой меры. Ведь в силу специфики защиты Льву Николаевичу предстояло выполнить объем практических работ куда больший, чем обычному учащемуся. Не говоря уже о том, что задания выглядели с подковыркой и даже провокацией. Но… но… но… После такой блистательной защиты за первый год учебы ему очень не хотелось провалиться на втором. Стыдно просто.
Наталья же Александровна оставалась в столице.
Официально они обручились.
И разбежались до будущей зимы. Просто в силу юности этой особы, чтобы ей уже стукнуло восемнадцать.
– Лев Николаевич, – крикнул Ефим. – Подъезжаем.
– Тихо все?
– Как есть тихо. Видать, не ждали.
– И то верно, – улыбнулся граф.
Он в этот раз часть пути проделал по Николаевской железной дороге, которую фрагментарно уже ввели в эксплуатацию. А другую часть шел вдоль нее, по наезженному зимнику, пользуясь переменными лошадьми.
Гнал.
В итоге успел опередить график ожидаемого прибытия на неделю, если не больше.
Зачем?
Видимо, какое-то внутреннее чувство паранойи. Он опасался засады. Лев Николаевич попросту не верил, что англичане от него отстали так легко. То награду за голову назначают, то выплачивают приличную сумму и забывают.
Нет.
Нет… Уж кто-кто, а они так точно никогда не поступили бы. Граф у них почти наверняка взят на карандаш и если не разрабатывается, то хотя бы отслеживается. И они выжидают удобный случай.
Для чего?
Поди тут угадай. Но едва ли для чего-то хорошего…
Пересекли Волгу по льду.
Начали подъем.
И тут конный поперек дороги.
– Куда прешь! – невольно воскликнул Ефим.
– Не ори! От губернатора.
– Что случилось? – крикнул Лев Николаевич, не высовываясь на мороз и невольно достав револьвер. Мало ли – засада.
– Просит к нему заехать.
Лев молча вышел и осмотрелся.
Улица как улица. Ничего примечательно. Лишних людей нет. Да и в окна на них мутные личности вроде как не пялятся.
Чуть еще подумал.
После чего кивнул своим людям, что ехали в двух последующих зимних каретах. И сел обратно.
Ефим тронул лошадей и последовал за всадником.
Граф же достал два револьвера и перевел их в боевой взвод, приготовившись к возможному бою. Он знал, жест, показанный скрытно бойцам охраны, ими был распознан. И они сейчас тоже готовы по первому окрику высыпать на улицу и открыть огонь.
Минута.
Пятая.
Вот минули ворота кремля. И… да обошлось вроде.
