Так или иначе, но граф Толстой решил применить индукционную плавку чугуна. Ведь с генерацией электричества паровыми машинами он возился уже больше пяти лет. Причем успешно. Посему это решение и напрашивалось.
Индукционная плавка в этой ситуации – это что?
Чугун в тигле выступал вторичной обмоткой в один виток. Вокруг тигля шла медная трубка, выступавшей в роли первичной обмотки. А по ней бежала вода с циркуляцией термосифонным способом[13 - Термосифонный способ заключается в том, что, нагреваясь, вода поднимается.], чтобы не перегревалась[14 - Для обеспечения работы этой печи потребовалось сосредоточить в машинном зале паровых машин совокупной мощностью 6000 л. с., которые приводили электрогенераторы.]. Как итог – удалось запустить неплохо сбалансированный цикл, в котором один ковш конвертора в триста пудов наполнялся каждые полчаса, выдавая в сутки около двухсот тридцати пяти тонн[15 - 300 пудов – это 4,91 тонны. 48 продувок в сутки (каждые полчаса) – это 14400 пудов, то есть 235 тонн.] низкоуглеродистой стали. Да, случались простои из-за аварий и обслуживания. Но в среднем совокупно больше суток в неделю не получалось. Так что Шевцов с командой экстраполировали производительность получившейся установки в четыре – четыре с половины миллиона пудов стали в год. Иными словами, шестьдесят пять – семьдесят три тысячи тонн…
Много это или мало?
В России в это время совокупно выплавляли около двенадцати-тринадцати миллионов пудов чугуна ежегодною, то есть одна маленькая установка должна была переработать в сталь треть всего российского чугуна.
Причем дешево.
ОЧЕНЬ дешево.
Средняя наценка составляла чуть больше половины стоимости самого сырья – чугуна. В то время как даже пудлинговое железо выходило раз в пять дороже или больше, не говоря уже про кричный передел, который еще сохранялся.
В Англии, правда, и чугуна выплавляли вдесятеро больше, и стали изготавливали чуток обильнее: порядка восьмидесяти-ста тысяч тонн в год. И это англичане еще передел конверторный не запустили, то есть они находились на пороге настоящего промышленного взрыва.
Но на пороге – это на пороге.
А тут вот уже работало.
И главное, создавало потенциальный спрос на местную выплавку чугуна, запуская мотивационные цепочки уральских заводов.
Такой рывок, по идее, должен был переполнить рынок России, серьезно снизив прибыльность выделки стали. Однако Лев не собирался скидывать это все на рынок как есть.
Только целевые поставки.
И только под конкретное производство, вроде оговоренного снабжения Шамиля.
Ну и рельсы.
Они в текущий момент времени готовы были сожрать буквально все. Пока решили делать легкие в понимании Толстого рельсы. Метрическую систему официально ему применять пока не получалось – администрация императора и прочие структуры требовали все оформлять в привычных и понятных мерах. Ему пришлось «рисовать» все через сажень и пуд.
Так на свет и появился стандарт 3СП12, утвержденный императором. Суть его сводилась к тому, что стандартный рельс длиной в три сажени должен был весить дюжину пудов[16 - Сажень была равна 7 английским футам, то есть 213,36 см, соответственно, 3 сажени – это 640,08 см. Пуд был равен 16,3807 кг, соответственно, 12 пудов – это 196,568 кг. Что давало 30,7 кг на метр, или Р30.]. Что было эквивалентно примерно Р30 в более поздней классификации, которую пока еще не родили.
Их-то Лев Николаевич и готовился гнать для своей задумки как можно более быстрого охвата страны узкоколейными дорогами. Тоже не абы какими, а с колеей Д42, то есть сорок два дюйма. Из прошлой жизни Толстой помнил, что ее еще называли… будут называть то есть, Капской колеей[17 - Капская колея – это 3,5 фута (42 дюйма) или 1067 мм.] – самой удачной из узкоколеек. Хотя в этой реальности, судя по всему, именно она и станет русской.
Не так чтобы он в этом вопросе сильно разбирался. Просто слышал разные дебаты. Вот в голове и отложилось, что нужно либо ориентироваться на соседей и выстраивать с ними максимально совместимые сети, либо глядеть на экономику.
В Европе железных дорог было пока очень мало, и почти все они сосредотачивались в Англии. А экономика… Она стояла за Капской колеей, ну или очень близкой к ней метровой. Просто потому, что та выходила где-то на треть, а то и вполовину дешевле обычной. Особенно при возведении мостов и тоннелей. Позволяя при этом использовать вполне нормальные вагоны и иметь вполне адекватную пропускную способность.
А потом?
Это уже не так важно. В ближайшие годы требовалось как можно больше верст железки протянуть. Просто чтобы запустить побыстрее и посильнее экономику страны, чего без логистики сделать было бы просто невозможно.
– Сколько у вас рельсов в день должно прокатываться? – после долгой паузы спросил Лев у Черепанова.
– Пока сложно сказать, – неуверенно помявшись, ответил он.
– Приблизительно.
– Из отливок, ежели все сложится ладно… М-да… Рельсов сто в час будет выходить.
– А простой?
– Не знаю. Потому и не могу оценить.
– Ежели часов десять в сутки будет прокат работать, то… хм… Где-то тысяча верст путей ежегодно. И где-то шестая часть всей стали, что мы будем выплавлять.
– Может быть, больше выйдет, – встрял Шевцов.
– А в чем затык?
– Тут сложно сказать, – почесав затылок, произнес Черепанов. – Я никогда не делал прокатный стан, чтобы вот так непрерывно работал под полной загрузкой. Их обычно по случаю включали. Что может пойти не так? Да все что угодно.
– Надо будет до конца года этот довести до ума и второй запустить.
– Попробуем.
– А потом листовой прокат и пруток. Нам остро нужно котельное железо высокого качества.
– Если с рельсами все сладится, то и с остальным, – улыбнулся Фотий Ильич.
– Я могу как-то ускорить это все?
– Косвенно, – осторожно произнес Шевцов.
– Слушаю.
– Рабочих бы как-то устроить. Они же из Казани каждый раз ездят сюда, на завод. Мы пустили большие конные повозки, но сильно это не помогает. Пока доберутся, уже немало устанут, да и потом обратно идти.
– Они семейные?
– Разные, но в основном нет.
– Сколько?
– Вот тут точные сведения, – произнес управляющий, протягивая извлеченный из-за пазухи листок, сложенный вчетверо. – Сейчас у нас около двухсот пятидесяти человек трудится. Но до конца года их число может удвоиться. Семьи могут пойти.
– Угу, угу… – покивал Толстой, понимая, что прозевал очень важный вопрос. И требовалось за этот год хотя бы общаг коридорного типа настроить поблизости. Хотя бы… А по-хорошему, детские сады с яслями, поликлиники, школы, детские площадки. В общем, комплексную инфраструктуру.
Зачем?
Если отбросить чисто человеческое сочувствие, Лев Николаевич не имел ни малейшего желания бороться на своих предприятиях с подрывным действием всяких «борцов за народное счастье». А они заведутся. Точно заведутся. Толстой хорошо помнил, как англичане любили такого рода деятелей использовать в своих целях.
Но это так, цветочки.
Ягодки же заключались в том, что Демидовы, когда узнают объем стали, получаемой у Толстого, самым очевидным образом отреагируют. И не «если», а «когда» и «как».
Демидовы эти свои дела забросили в целом еще во второй половине XVIII века. И жили с прибытка от заводов и рудников своих. Конечно, что-то иногда делали, проявляя минимальное участие. Но так, факультативно, в свободное от фуа-гра с шампанским время. Хуже того, к середине XIX века они практически вымерли и совершенно выродились. Оставшиеся же представители дома жили в основном по заграницам, совершенно потеряв связь с землей, реальностью и бизнесом.
Лев-то изначально с ними хотел в союз вступать. Но просто не нашел, с кем бы из них можно было вести дела. Оттого со Строгановыми и связался, которые имели вес на Урале не в пример меньший, нежели Демидовы.
Так вот они не поймут и не простят.
Ибо то, что сотворил Лев Николаевич, било по их кошельку и очень существенно…
Глава 5
1848, май, 29. Казань
Лев медленно вышагивал по стройке.
В кои-то веке для себя.
Старый особняк стал снова тесен, даже после возведения пристройки, поэтому граф обратился к губернатору за помощью. И тот, все еще чувствуя вину за инцидент с попыткой ареста, охотно пошел Толстому навстречу, выделив под постройку одну из самых элитных площадок города.
Ну как выделил?
Тот страшный пожар начался у кремля в Гостином дворе, от которого и распространялся. И его удалось остановить буквально у самого университета. Во всяком случае, на этом направлении. Так что в первые пару лет между Казанским университетом и кремлем располагалось пожарище.
Да, потом его стали застраивать. Однако к началу 1848 года успели возвести лишь новый Гостиный двор и прилегающий к нему квартал. А все остальное пространство до университета только расчистили. Губернатор с подачи Льва хотел сделать этот район особенно нарядным и торжественным. Что совсем не способствовало скорости постройки.
Вот губернатор и помог получению графом большого участка земли в собственность. Рядом с университетом, с которым у него имелись очень тесные связи и часто приходилось мотаться. Где-то за денежку максимально скромную, а где-то и вообще даром.
И Толстой не подкачал.
Знакомый архитектор «накидал» Льву в чернь проект особняка, и он начал строиться сразу, как позволила погода. Благо, что ничего особенного граф не потребовал.
Поперек участка фасадом к главной улице города должно было встать основное здание в три этажа. При этом в центральной части еще и значительное расширение на треть длины здания, но выступающее уже к Волге. А над ним купол.
Банально.
Плюс-минус обычный ампир.
Который дополнялся крыльями из более ранней эпохи, формирующими прямоугольный двор с воротами, укрепленными башенками. Ну и центральное крыльцо, ведущее сразу на второй этаж.
Из еще более ранней эпохи пришло оформление внутреннего дворика. А там по уровню второго этажа шел балкон, смыкаясь с центральным крыльцом. Большой, широкий и выступающий хорошим навесом для нижнего яруса. А над балконом навес. Что в целом создавало флер испанской колониальной архитектуры или итальянского Возрождения.
Ну и декоративное оформление этого всего в стилистике Античности.
Настоящей.
Проще говоря, много всех этих колонн и прочих красивостей из мрамора. Раскрашенных, как в Античности и практиковали. Из-за чего эффект получался совершенно необычный.
И да, в центре двора планировался бассейн с фонтанчиком.
А та часть здания, что обращена к Волге, должна была заканчиваться здоровенным зимним садом и парково-архитектурным ансамблем, который еще не успели придумать. Но Лев очень хотел там какую-нибудь статую поставить большую и эффектную. Или две. Такие каркасные в духе чего-то Античного, чтобы завершить целостность комплекса. Или даже в чем-то учинить интригу, а то и культурную провокацию. Хотя с этим всем пока еще, увы, не имелось никакой определенности – слишком все спонтанно и на бегу делалось.
– Лев Николаевич, – окликнули его, – к вам гости.
Граф повернулся на зов одного из охранников. И почти сразу поймал взглядом среднего роста и плотного телосложения мужчину в адмиральском мундире. Решительного. Вон как ледокол пер вперед, игнорируя все и вся.
– Прошу любить и жаловать, – нашелся Ефим, бежавший все это время рядом с адмиралом и вроде бы пытавшийся его остановить словами, – граф Лев Николаевич Толстой собственной персоной.
– Адмирал Лазарев, – буркнул гость. – Мне нужно с вами поговорить.
– Михаил Петрович?
– Да-да. Морской министр. Думаю, вы прекрасно понимаете цель моего визита. И я, признаться, немало раздражен необходимостью ехать в Казань по делам флота.
– Для начала предлагаю поговорить с глазу на глаз. А потом уже сами решите, как стоит поступать. Может, и не зря ехали. Если же зря, то вместе подумаем над тем, чем я смогу быть полезен флоту. Чтобы впустую не ездили.
– Договорились, – чуть пожевав губами, ответил адмирал. И явственно повеселел.
Он жил флотом.
Флот для него было альфой и омегой.
Оттого и не найти было для него большей отрады, чем укрепление и улучшение кораблей, моряков или связанного хозяйства…
Прошли в чайную «Лукоморье».
Благо, что было недалеко.
