Глава 4
Мои руки помнили тепло Брины, тяжесть её тела, когда я поддерживала её во время схваток. А теперь они лежали безвольно. На коленях.
Дверь скрипнула.
Вошла придворная магичка Клеофа. Сгорбленная, как старая ветвь под тяжестью зимы. Её пальцы, костлявые, с кольцами, нервно перебирали какие-то записи. На носу, вздёрнутом и покрытом сетью капиллярных прожилок, сидели очки в тонкой серебряной оправе – такие кривые, будто их выковал пьяный кузнец.
За стёклами прятались два маленьких черных глаза, которые, словно угли, прожигали мир насквозь. Чёрная мантия, подбитая мехом снежного барса, шуршала при каждом шаге, словно тысяча мёртвых листьев шептали проклятия тем, кто оторвал ее от работы.
– О, магия моя! – выдохнула она, остановившись над телами. Её нос дёрнулся, втягивая воздух, пропитанный смертью. – Два трупа в императорских покоях? Что? Склеп переехал сюда? А я-то думала, приду – попьём мне вина, меня угостят пирожными… Нет. Меня угостили работой и двумя трупами! Спасибо, не обляпайтесь! Ну-с, что у нас тут?
Она опустилась на корточки – неожиданно ловко для своего возраста – и потянулась к тельцу младенца. Её пальцы, унизанные перстнями с глазами драконов, замерли над посиневшим личиком. А ее лицо превратилось в неподвижную маску с закрытыми глазами.
– Ой, – выдохнула она. – Мертвенький… Бедняжка. Даже пожить не успел… Мальчонке всего несколько дней от роду…
– Проверь, чей ребёнок! – голос Иареда прозвучал как удар молота по наковальне.
Но в нём уже не было той ледяной уверенности. Была трещина. Тонкая, как волос, но я почувствовала её кожей – той самой кожей, что когда-то узнавала его прикосновения с закрытыми глазами.
Клеофа фыркнула, закатывая рукава мантии. На обнажённых предплечьях плясали татуировки – древние руны, вытатуированные не чернилами, а пеплом сожжённых предков.
Жуть!
Я когда впервые об этом услышала, чуть не вернула завтрак обратно.
– А что тут такого, моя дорогулечка? – удивилась Клеофа, рассматривая рисунки на своем теле. – Зато их магия усилила мою. Дядя меня, конечно, не любил…
Она показала на таинственный знак.
– Поэтому чешется и свербит постоянно. А вот мой братец. Он хотел сделать татуировку из меня, но я успела раньше! Люблю во всём быть первой! – рассмеялась она смехом старой карги.
Просмеявшись, она посмотрела на меня.
– Я вообще доброй волшебницей считаюсь, – заметила она, пряча в рукавах татуировки из родственников.
Сейчас Клеофа подняла тельце ребёнка. Вода с мокрых пелёнок капала на паркет, рисуя тёмные круги на полу – последние слёзы невинности.
– Я могу сказать лишь, кто отец, – проворчала она, укладывая младенца на мраморный столик для карт. – Отец – это магия, наследование, деньги, род. А материнство… материнство – это случайность!
Она провела ладонью над тельцем. Браслет на её запястье – сплетение серебряных змей, глотающих собственные хвосты – вспыхнул зелёным светом. Из него вырвался дымок, переливающийся всеми оттенками боли: от бледно-розового стыда до чёрного предательства.
Дымок завился в воздухе, как живой, и устремился к Иавису – прямиком к его сердцу.
– Отец… – Клеофа подняла на него взгляд, и в её глазах мелькнуло нечто странное. Как будто она видела не только магию, но и ту тьму, что скрывалась за янтарными глазами. – Он.
Сердце в груди моей взорвалось надеждой – горячей, обжигающей, как расплавленное золото.
– А кто мать? – вырвалось у меня хрипло. Я поднялась на ноги, не чувствуя коленей.
– Скажи, кто мать! Проверь! Умоляю! Подними ей юбку! Там швы…
Клеофа осторожно приподняла юбку и тут же опустила.
– Да, я многое видела в этой жизни… Но там… Там просто… просто… Короче, – прокашлялась она, пытаясь вернуть себе прежний уверенный голос. – Убийца решил, что перерезать горло мало и… Так, слабонервные есть? Нет? Решил, что контрольный удар нужно наносить не в голову, а… туда…
Я прошептала одними губами слово, которое рвалось из меня. Слово из другого мира. Очень неприличное…
– Моя дорогулечка, – Клеофа поправила очки, и стёкла блеснули, скрывая её взгляд. – Материнство – это не магия. Это кровь, боль и слёзы. Магия видит семя. Но не видит ту, чьи кости ломались, чтобы впустить в этот мир новую жизнь. Не видит ту, чья душа рвалась пополам в родах. Этого не измерить заклинанием.
Она помолчала, словно думая, как объяснить нам понятней.
– Магия реагирует на магию. Магия мальчиков, как известно, наследуется по отцу. Если девочка, то по матери. Вот была бы девочка, тут еще можно было бы поколдовать. Но у нас мальчик. Могу объяснить на котятах…
– Брат, я же сказал тебе, что не стал бы лгать! Это – мой ребенок! Наш ребенок с Ингрид! – Иавис опустил голову, и его пшеничные волосы рассыпались по плечам, как золотой водопад.
Глава 5
Он поднял на Иареда глаза, полные слёз – настоящих, горячих слёз, которые оставляли мокрые следы на щеках. Но я видела то, чего не видел мой муж: как дрожат его пальцы не от горя, а от напряжения. Как подрагивают уголки губ, сдерживая улыбку.
– Только прошу тебя… Не надо её наказывать… Не наказывай Ингрид… Если хочешь – накажи меня! Я во всём виноват! Я заслуживаю смерти! – голос Иависа дрожал, как струна перед обрывом. – Но она… она была слаба. Считай, что я соблазнил её. Я использовал твоё отсутствие. Прости меня, брат. Прости нас обоих…
Иаред стоял неподвижно.
В его серебристо-голубых глазах с вертикальными зрачками плескалась буря – не гнева, а разрушения. Он смотрел на меня, и я видела: он хочет поверить. Хочет так сильно, что готов сломать собственную душу, лишь бы спасти остатки любви. Но магия не врёт. А магия указала на Иависа как на отца. А Иавис указывал на меня.
– Клянись! – произнес Иаред, протягивая брату кулак, на котором сверкал фамильный перстень с драконом – фамильный артефакт. – Клянись на нем. Клянись, что ты говоришь правду. Ты знаешь, что если ты солжешь, то будешь проклят.
Иавис поднял руку и положил поверх перстня брата. Секунда колебания. Один тайный взгляд на меня.
– Клянусь. Я говорю правду. Я и Ингрид – любовники. И это наш ребенок! – произнес он.
Его пальцы едва заметно сжались, словно от боли. Словно даже предки были возмущены его ложью.
“За что? За что ты так со мной, Ингрид?”, – прочитала я в глазах мужа.
Всё. Если раньше он еще сомневался, то теперь сомнений не осталось. Я виновна.
– Увести её, – произнёс Иаред. Не крикнул. Не зарычал, как дракон. А прошептал – тихо, устало, будто вырывал из себя последний кусочек сердца. – В камеру. До вынесения приговора.
Стражники ворвались в покои – двое великанов в доспехах цвета застывшей крови.
Меня дернули. Я почувствовала, как лопаются швы на платье, расшитом жемчугом. Железные пальцы впились в кожу так, что завтра там останутся синяки. Я не сопротивлялась. Не кричала. Только смотрела на Иареда – на его лицо, выточенное из мрамора и боли.
– Ну и оставайся со своим клятвопреступником! – прошептала я дрожащим от боли голосом. – Я никогда тебя не прощу! Не прощу за то, что ты мне не поверил!
Когда меня повели к двери, я обернулась.
Иавис стоял у камина, за спиной брата, прижимая к груди мёртвого ребёнка. Его губы шевелились – беззвучно, как у молящегося монаха. Но я прочитала по губам одно слово. Не «мой сын». Не «моё горе».
“Моя”.
Глава 6
Переполненный любопытными придворными коридор расступился передо мной, словно я – чумная.
Я шла мимо них с гордо поднятой головой, не чувствуя ног. Каждый шаг отдавался в висках глухим стуком: это сон, это сон, это сон.
Придворные выстроились вдоль стен, как стая голодных псов. Их шёпот обвивал меня невидимыми верёвками. Он был повсюду.
– Смотрите, какая гордая пошла… – прошипела леди Лодовика, её малиновые губы изогнулись в усмешке. – А ведь ещё вчера принимала от меня поклоны…
– А я всегда подозревала… – добавил ядовитый и одновременно восторженный голос из толпы. – Вы видели, как его младшее императорское величество на нее смотрит! Словно сейчас набросится и сорвет с нее одежду… Прямо в тронном зале!
– Убила ребенка. Думала, что никто не узнает… – послышался смешок. – Хочу посмотреть, как ее будут казнить!
Я подняла голову. Взгляды, острые, как иглы, впивались в меня. Глаза леди Элианы, обычно тёплые, теперь блестели от ненависти. У нее самой было трое детей. И недавно родился четвертый.
Господин Кассиус, старый советник с лицом, изборождённым морщинами мудрости, отвернулся – не от жалости, а от отвращения. Его плечи содрогнулись, будто он боялся, что моя тень коснётся его плаща и испачкает его репутацию.
Каждый жест, каждый взгляд превратились в плевок.
Ступени вниз вели в чрево дворца – туда, где воздух густел от сырости и отчаяния.
Каждая ступенька уводила меня дальше от света, от тепла, от жизни.
Моё платье, расшитое жемчугом, цеплялось за каменные выступы, теряя нити, как душа теряет надежду.
На тридцать второй ступени оторвался крупный бриллиант – сверкающий камушек покатился вниз, звеня, как смех над моей судьбой. Кто-то из стражи тут же подобрал его, сунув себе.
Внизу пахло медленно гниющей смертью. Здесь, в темноте, в одиночестве, в собственных испарениях, ждали приговора или смерти десятки узников. К решетке камеры прильнула молодая светловолосая женщина, остриженная коротко и неаккуратно. Она молча смотрела на меня безумным взглядом.
Лязг засова – звук, от которого тут же сжались все мои внутренности.
Меня толкнули в темноту.
Я упала на колени в кучу старой прелой соломы. Она прошуршала подо мной, источая запах плесени и гнили. Я села, подобрав ноги и накрыв их юбками. А потом прислонилась к стене. Стена за спиной была мокрой – сырость впитывалась сквозь ткань, проступая холодным пятном на коже.
Глаза стали привыкать к темноте. Но душа не могла привыкнуть к мысли о смерти.
Глава 7
В углу стояла деревянная миска, в которую с потолка падали капли. Кап. Кап. Кап.
Я не знала, что это. Часы или единственная вода, которая доступна узнику.
Под сводом располагалось крошечное окошко – узкая щель с ржавыми прутьями.
Сквозь него пробивался слабый свет заката, окрашивая пылинки в воздухе в кроваво-золотой оттенок. Тот самый закат, под которым я когда-то танцевала с Иаредом в императорских покоях. Я помнила, как внизу живота разливался жар, когда наши тела оказывались слишком близко. И я изнывала от этого жара… Он тоже…
Я помнила поцелуй, который должен был остудить мой жар, но не остудил. А лишь разжег его…
– Я не мог отдать тебя ему… – слышала я шепот и шелест платья. – Одна мысль о том, что ты принадлежишь не мне, выжигает всё внутри…
– Но я же твоя… – шептала я, чувствуя, как свадебное платье падает на пол.
Его руки обвивали мою талию, его дыхание страстным шёпотом касалось моей шеи.
В день нашей свадьбы был такой же закат. Тот закат нарушали лишь мои сладкие стоны на королевском ложе… А этот… Этот нарушали мои тихие всхлипы в камере темницы.
Теперь я смотрела на закат через решётку. Не как императрица, а как женщина, чью правду растоптали…
Я закрыла глаза. Попыталась вспомнить запах его кожи – дым, свежесть горных вершин, мелисса, мёд.
Но вместо этого в нос ударил смрад камеры, от которого меня чуть не стошнило.
Я снова попыталась представить его голос – низкий, бархатный, шепчущий моё имя в темноте. Но вместо этого в ушах далёкие стоны умирающих и шёпот придворных, который въелся в душу: «Шлюха. Предательница. Детоубийца!».
Я прижала ладони к вискам, но слова проникали всё глубже – в кости, в кровь, в саму суть моего существа. Что-то внутри треснуло от боли. От бессильной ярости.
Треснула душа. Та самая, что верила в любовь, в то, что правда всегда восторжествует.
Такая глупая душа… Она всё ещё на что-то надеется. Она всё ещё верит в справедливость…
Дверь камеры скрипнула.
Сердце взметнулось к горлу – дикое, безумное, жаждущее спасения.
Иаред. Он передумал.
Он вспомнил мои глаза, мои губы, мои клятвы… Он пришёл сказать, что верит мне…
Я повернулась в сторону света, который упал из коридора, и почувствовала, как свет режет глаза. На пороге стоял высокий силуэт.
