Страница 5 из 7
— Это аллергия! — крикнула я громко, дёргая замочек на комбинезоне женщины и максимально освобождая горло.
Кожа под челюстью уже заметно покраснела. Определённо, это отёк. Пульс почти не прощупывался, губы синие, носогубный треугольник — серо-лиловый, дыхание отсутствует. Кожа влажная, липкая, покрыта испариной. Пальцы всех шести рук подёргиваются в слабом треморе — признаки гипоксии мозга.
— Дайте мне нож!
— Да на что аллергия? Тут каждый день одна и та же еда! — воскликнул Рехтар.
— На яблоки. Сегодня первый раз, когда нам дали настоящие. Обычно всегда была синтетика с вкусовой добавкой. Нож! И трубку, соломинку, шприц… всё что угодно!
Я требовательно протянула ладонь к охраннику. На широком поясе у него висел складной многофункциональный инструмент, в котором совершенно точно присутствовало лезвие. Я неоднократно видела, как охранник доставал его, чтобы подстричь ногти или вскрыть банку энергетика из автомата, вот только он не спешил его давать мне.
— Я уже вызвал дока. Он скоро будет. — Мужчина сделал шаг назад, взлохмачивая от волнения жёсткие тёмные волосы.
— Нож!
— Не положено!
— У неё асфиксия, — сказала я, глядя в глаза Рехтару. — Острая дыхательная недостаточность. У пиксиянок объём крови выше, чем у среднестатистического гражданина ФОМ, потому что три пары рук, а не одна — как следствие, кислорода на организм нужно больше. Шансов на то, что сердце остановится в ближайшие секунды, больше пятидесяти процентов.
Пальцами я отслеживала реакцию: грудная клетка едва-едва шевелилась — скорее рефлекс, чем реальное дыхание. Я чувствовала, как начинают холодеть конечности Лирэ.
— Ей нужна коникотомия. Я в прошлом хирург и могу сделать операцию. Эта женщина либо умрёт, либо будет жить, если вы дадите нож, Рехтар. Доков она не дождётся.
Я чётко смотрела в испуганные глаза охранника. Между нами натянулась незримая нить. Всё остальное — встревоженные шепотки и крики, любопытные взгляды — ушло на задний план. Сейчас и здесь были только трое: я, Рехтар и пиксиянка, из которой стремительно утекала жизнь на лавке изолятора.
— К швархам! — зарычал охранник, рывком содрал с поясного карабина мультинож и бросил мне. — Дайте ей всё, что нужно!
Я поймала инструмент. Лезвие оказалось коротким, но острым — скорее походное, чем хирургическое, зато без зазубрин. Этого было достаточно. Я быстро нащупала щитовидный и перстневидный хрящи. Между ними — узкая перешеечная мембрана, так называемая перстнещитовидная связка. Именно здесь нужно делать разрез. В нормальных условиях и при наличии операционной я бы сделала разрез ниже и провела бы трахеостомию. Со стерильными перчатками, под местным наркозом, с точным расчётом глубины, чтобы не повредить заднюю стенку трахеи. Но у меня были только тюремная скамья, складной нож и считанные минуты.
Надрез вышел точным, строго по вертикали. Густая тёмная кровь пошла сразу — венозная, уже легче. Дальше руки вспомнили всё сами: рассечь сантиметра на два, раздвинуть ткани, выйти на трахею. Под пальцами она пульсировала, стиснутая спазмом, и просвет в ней оставался с волосок.
— Где трубка?
— Вот! — кто-то из заключённых протянул соломинку от сока.
Соломинка годилась — гибкая, нужного диаметра, — если бы не обкусанный край. Таким я разворочу ей всю слизистую. Пришлось оторвать отворот рукава комбинезона и обмотать кончик. В клинике за подобное я увольняла людей, здесь же выбора не было. Между кольцами трахеи, в просвет — пластик мягко ушёл вглубь.
Дыши. Ты обязана справиться.
Всхлип — и воздух с шипением хлынул в лёгкие. Лирэ вдохнула раз, другой, глубже, дёрнулась всем телом, так что мне пришлось её удерживать. Остекленевшие глаза наконец моргнули. К губам возвращался живой цвет.
Получилось! Жива!
— Надо держать трубку вот так, — скомандовала Норе, передавая конец.
В этот момент в зал ворвались два медика в белых халатах с типичной для Федерации универсальной символикой в виде шприца и красной капли.
— Где больная? — сурово гаркнул один.
— Здесь! — Я махнула рукой, привлекая внимание. — Пиксиянка, острый анафилактический шок. Выполнена экстренная коникотомия, установлена импровизированная дыхательная трубка. Адреналин не вводился — нет доступа и препаратов.
И вернула мультинож охраннику рукояткой вперёд, чтобы никто не подумал, будто я собираюсь его забрать себе. Доки уже суетились, один что-то орал в браслет, другой вытаскивал аптечный баллон с кислородом. Лирэ, с потрескавшимися от недостатка влаги губами, смотрела на меня с испугом и неверием. Её руки дрожали. Все шесть.
Меня оттеснили вбок, затем и Нору. Я обратила внимание, что остальные охранники собрали своих подопечных и по очереди выводят из зала небольшими группами. Всеобщее движение постепенно спадало, как шторм на море. Шум затихал, охранники действовали как винтики хорошо отлаженной системы. Наконец очередь дошла и до нас с Норой.
— Вы двое, заключенные 171-Ф и 402-Н, —мужчина в форме обратился к нам по личным номерам, напечатанным на спинах комбинезонов. — Пройдёмте в камеру.
— Оставьте 171-Ф! — внезапно крикнул Рехтар.
Его напарник кивнул и забрал Нору. Меня оставили. Ещё через некоторое время на стандартных гравитационных носилках из столовой вынесли и Лирэ. Она к этому моменту пришла в себя настолько, что даже помахала мне рукой.
— Спасибо, м-м-м… Фокс, — сообщил Рехтар, с трудом вспомнив мою фамилию. — Если бы не вы, то, боюсь, 163-Л умерла бы до прихода доков. Они подтвердили, что она жива лишь благодаря вам.
Я молча кивнула, так как и так это знала.
Рехтар поджал губы, смотря на меня в упор. Он явно хотел получить какую-то реакцию в ответ, но у меня её не было. В конце концов, он не выдержал:
— Это правда, что вы убили мужа?
Я посмотрела на мужчину с недоумением. Он действительно считает, что я буду признаваться в содеянном? Тем более в столовой изолятора, где повсюду сплошные камеры?!
Рехтар, похоже, и сам сообразил, что ляпнул что-то не то, потому что внезапно помотал головой.
— Неважно. Пойдёмте в камеру, 171-Ф.
С этими словами он подхватил меня под локоть, но я с удивлением обнаружила, что мне что-то положили в карман комбинезона.
— За поворотом коридора будет слепая зона и ловит связь, Фокс. У вас будет две минуты на звонок. Это благодарность за то, что не дали умереть сокамернице в мою смену, — шёпотом пояснил охранник и добавил ещё тише: — Мне не придётся задерживаться на вахте, чтобы отработать штраф, и я успею ко дню рождения дочери. Спасибо.
Я ничего не стала расспрашивать. Стоило зайти в тот самый закуток, на который кивком показал Рехтар, как я выхватила коммуникатор из кармана. Пальцы сами собой набрали давно знакомый номер. Канал включила лишь аудио — чтобы информация точно передалась и звонок не сорвался.
— Софи, здравствуй…
— Босс!!! — счастливо воскликнула секретарша и тут же затараторила: — Я знала, что это недоразумение и вас отпустят! Где вы сейчас? Корри полностью пришёл в себя, вашу операцию надо патентовать…
— Софи, стой! У меня мало времени, — перебила я. — Отвечай быстро и кратко: как себя чувствует Лея? Донорская кровь пришла? Оливер запустил процесс побуждения?
— О-о-о… — послышалось разочарованное с той стороны. — Мы держали Лею сколько могли, но донорской крови всё не было и не было… И... В общем, Аппарат Управления Цваргом запросил Лею к себе.
Почему я не удивлена? Ах, ну да, Кассиан же совершенно случайно является членом Сената…
— …Оливер сказал, что так как непонятно, когда вы вернётесь, так будет лучше. Но, босс, не волнуйтесь! Я говорю всем, что вы в отпуске, клиника работает в штатном режиме, чтобы репутация не пострадала…
— Фокс, время! — Голос Рехтара напомнил, где я нахожусь.
Действительно, Эстери, хватит думать об этом лживом засранце. С Леей сейчас всё в порядке. Сомнительно, чтобы Планетарная Лаборатория Цварга не смогла позаботиться о цваргине в медкапсуле. А значит, сейчас важнее другое.
— Так, Софи, слушай. У меня не будет возможности сделать звонок ещё раз. Пожалуйста, найди в моём компьютере контакты юриста, который занимался делом Сплайнов. Если что, Оливер поможет, он тогда уже работал в моей клинике. Скажи ему, что я в изоляторе…
— Вы что?! Вы всё ещё там?..
— Софи, пиши, куда направить адвоката…
Краем уха я услышала шаги где-то в конце коридора. К нам кто-то шёл. Я только и успела быстро назвать адрес, как Рехтар почти молниеносно забрал коммуникатор и выключил, а затем показательно схватил меня за запястье и повёл навстречу неизвестному. Им оказался не кто-либо, а начальник. Тучный, с туго натянутым ремнём на пузе и мышино-серыми глазами, он напоминал обожравшуюся крысу. Под кожей на шее виднелись желтоватые бляшки — типичные ксантомы, признак хронически высокого холестерина. Впрочем, печень, судя по тусклой коже и отёчности лица, тоже уже давно просила о пощаде. Над верхней губой топорщились тонкие усики, а на переносице залегала вечная складка недовольства.
Рехтар вытянулся по струнке и отдал честь. Начальник кивнул, бросив на меня косой взгляд, и хмуро спросил:
— Что здесь у нас? Почему заключенная не в камере?
— Так… 171-Ф ела долго. Она спасла жизнь 163-Л. Я подумал, что можно дать ей позавтракать спокойно.
— Думать тебе никто не разрешал, Рехтар. Хочешь получать положенный оклад вовремя? Тогда не философствуй, а выполняй приказы. Веди её в камеру и дуй на пост заполнять бумаги по этой болезной шестиручке.
И, разворачиваясь, бросил через плечо:
— Из-за тебя теперь мороки — на полдня.
Глава 6. Невыносимая заноза
Кассиан Монфлёр
Я всегда считал себя дисциплинированным. Расписания, совещания, созвоны, стратегические планы… Мне удавалось держать в голове десятки дел и законопроектов одновременно — до тех пор, пока в моей жизни не появилась девочка с фиалковыми глазами, ярко-малиновыми косичками и собственным мнением по любому поводу.
Лея.
Моя дочь.
Слово «дочь» до сих пор звучало как нечто чуждое. Не потому, что я не верил, что она моя, и хотел провести ещё один генетический тест. Отнюдь. Я слишком быстро начал верить. Пролетел какой-то месяц, а по ощущениям — вся жизнь.
Теперь моё утро начиналось не с голоса Гектора и свежей новостной ленты, а с того, что кто-то тихо пробирался в мою комнату, а затем с громким смехом принимался прыгать, устраивая «землетрясение». В новой школе, куда я устроил Лею, у неё появились уроки по обществознанию и безопасности жизнедеятельности. На них рассказывали и что такое сель, и что такое сход лавины, чем это грозит и как надо себя вести. Лея внимательно слушала и — проверяла всё на мне.
Мои рубашки теперь все без исключения стали пахнуть клубничным шампунем, потому что Лея обнимала меня, не спрашивая разрешения. Её цветастые резинки для волос просочились в рабочий портфель, в салон флаера и даже в карманы деловых брюк. Кабинет — и тот! — заполнился детскими вещами. На стеллажах с кодексами и материалами заседаний поселились мягкие игрушки, а вместо строгих серых жалюзи на окнах появились жёлтые занавески. Жёлтые — потому что это любимый цвет моей дочери. Не малиновый, как у большинства эльтониек, не какой-то конкретный оттенок розового или сиреневого, а именно жёлтый. Песочный, если быть точным, не лимонный.
Я научился заплетать волосы, собирать школьный ланч-бокс и читать сказки вслух разными голосами. Узнал разницу между розовым, фуксией, персиковым и вишнёвым цветами. А ещё узнал, что если ребёнок молчит — это не значит, что всё хорошо. Это значит, что надо срочно проверить, не рисует ли Лея на обоях картины, «ведь скучно же с однотонными стенами», и не выкрашивает ли лаком для ногтей домашний робот-пылесос в сине-зелёный, «чтобы он был похож на водорослевую клумбу, как у тёти Тиль».
Я стал систематически опаздывать на утренние заседания АУЦ, зато вместо рассуждений о морали и правах граждан Цварга занимался куда более сложными задачами. Например, выбирал между платьем с русалочьим хвостом и платьем с пайетками или вместо обсуждения бюджетов придумывал ответ на вопрос, зачем драконам нужны принцессы, если у них и так есть золото, на котором они предпочитают спать?
Моя жизнь изменилась.
Она стала… живой. Смешной. Громкой. Полной любви, страха, ответственности и какой-то непривычной щемящей нежности. Я стал кем-то другим и уже не мыслил возврата к прежней размеренной жизни.
Но самое главное — я не хотелэтого.
Лея меня изменила, и это неожиданно мне понравилось. Я не представлял жизни без неё. Удивительно другое: при том, что я стал посвящать львиную долю времени дочери, мои рейтинги среди населения поползли вверх. Стоило нам с Леей появиться где-то в общественном месте, как горожане умилялись, какая у меня красивая дочь-цваргиня с малиновыми волосами и хвостиком. Как здорово мы ладим, и как легко она запрыгивает мне на спину.
И это было не отрепетированное шоу для публики. Она действительно запрыгивала — ловко, с разбега, со смехом и визгом, а я ловил её на лету, как будто делал это всю жизнь. Мы вместе ели сладости в парке, рисовали мелом на асфальте у дома, слушали музыку, читали книги — и всё это начало казаться мне важнее большинства докладов, голосований и приёмов.
Впервые за много лет я начал ощущать жизнь не в отчётных таблицах, а в клубничном запахе её волос, в шуршании тетрадей, в вечерних «а кто больше, тролли или людоеды?».
Теперь я был не только сенатором, но ещё и отцом.
Лишь одно печалило меня и Лею. Дочь не задавала лишних вопросов про Эстери, неожиданно не по-детски поняв, что я не смогу на них ответить. Однако я чувствовал её грусть по бета-фону, а потому ежедневно названивал Альфреду, чтобы выяснить, появились ли какие-то новости о Фокс. И замер, когда однажды услышал взволнованное:
— Сэр, есть новости о госпоже Фокс! Она пребывает в тур-ринском изоляторе по делу об убийстве Хавьера Зерракса. На послезавтра назначено судебное заседание…
— Чего-о-о?!
В первую секунду я не поверил, однако Альф повторил:
— Госпожа Эстери Зерракс, в девичестве Фокс, обвиняется в умышленном убийстве супруга с целью обогащения. Сейчас все его активы, которые должны были перейти к ней после его смерти, заморожены. Теневым бизнесом, как мне удалось выяснить, управляет приближённое лицо, некий секретарь Зил’Таар… Впрочем, не так важно. Основное — леди Фокс в изоляторе, ждёт суда. Так как накануне она вышла замуж и в части реестров ещё записана как Фокс, в части — как Зерракс, а где-то вообще написали Фокс-Зерракс, я, к сожалению, долго не мог выйти на след. Впрочем, у меня есть убеждение, что господин Хавьер обладал таким обширным влиянием на Тур-Рине, что многие побоялись говорить о его убийстве вслух и как-то комментировать. Большинство думает, что это какая-то многоходовая игра…
Альфред — нанятый мною детектив, один из лучших в старом корпусе аналитиков — говорил ещё и ещё, раскладывая факты по полочкам, но я уже не слышал. Эстери убилаХавьера?!
Не-е-ет, она не могла!
Или?..
«Если бы он оформил опекунство над Леей, он бы всё равно недолго оставался в живых».
Тогда я не придал значения этим словам… Фигура речи, мало ли. Мы все пережили два взрыва, и многие цварги оказались серьёзно ранены, кого-то даже забирали на гравиносилках.
Я потрясённо взъерошил волосы. Почему Эстери была уверена, что Хавьер мёртв? Может, увидела его смерть издали? Или всё же сама стала причиной?
— Альф, а почему в новостных листках ничего не написали про смерть Зерракса?
Голограмма детектива посмотрела укоризненно и тяжело вздохнула. Лицо у него было усталое, бледное — он, похоже, не спал несколько суток, добывая ценные сведения. Впрочем, я всегда хорошо платил за работу, так что чувство вины даже не успело оформиться.
— Сенатор Монфлёр, я же объясняю, — терпеливо произнёс детектив, — Хавьер Зерракс известен в преступных кругах Тур-Рина как Кракен. Я наводил о нём справки, это явно кукловод, который любил дёргать за ниточки и управлять гуманоидами. Судя по всему, у него были связи даже в Системной Полиции Тур-Рина. Очевидно, что известие о его смерти решили не раздувать, так как никто не понимает, как правильно реагировать. Даже жёлтая пресса. Вдруг это подстава? Вдруг Хавьер решил ненадолго «умереть» и посмотреть, как другие грызутся за его состояние? Вдруг всех предателей ждёт жестокая расправа? Все боятся лишний раз произнести его имя, не то что какие-то новости сообщать!
Я тряхнул головой, приводя мысли в порядок.
— Погоди-погоди, так он умер или всё же нет?
— Точно умер. — Альфред поджал губы и ненадолго отвёл взгляд. — Я только что из тур-ринского морга. Судмедэксперты подтвердили личность. Проведён сравнительный анализ ДНК, а также проверка по базе идентификационного кода СПТ. Я сам пересмотрел документы дважды. Тело, конечно, сильно обуглено, и опознать сложно, но… это определённо он.
— Стоп, а причина смерти? Он сгорел?!
— Нет, причина другая. Острая массивная кровопотеря вследствие глубокого ранения шеи. Предположительно — перерезана сонная артерия. Повреждение нанесено острым режущим предметом с узким лезвием, вероятнее всего — хорошо заточенным ножом или даже скальпелем.
Я прикрыл глаза, прикидывая, могла ли Эстери хладнокровно нанести удар по безоружному гуманоиду. Как вообще дотянулась до горла Хавьера, он же выше неё? Впрочем… зная леди Фокс всего ничего, я определённо мог сказать: эта женщина может всё.
Вообще всё.
— По данным патологоанатома, смерть наступила в течение минуты. Уже постмортально, спустя примерно полчаса после наступления биологической смерти, тело частично обуглилось — возгорание охватило часть здания РОТР. Госпоже Фокс послезавтра будет вынесен приговор.
— Сколько ей дадут?
— Минимум десять лет, но я склоняюсь к версии двадцати-тридцати на астероиде строгого режима, если прокурор докажет, что у госпожи Фокс были корыстные мотивы. А это притянуть за уши несложно в целом-то. У Зерракса имелись внушительные счета и контракты на недвижимость по всей изнанке Тур-Рина… — Альфред ненадолго замолчал, а затем тихо добавил: — И если вас интересует моё личное мнение, сенатор Монфлёр, то я навёл справки и узнал, что леди Фокс однажды… м-м-м… провела одному мужчине принудительную кастрацию, из-за чего в определённых кругах ей дали прозвище Кровавая Тери. Мне кажется, эта женщина действительно спланировала убийство своего мужа.
