– Надо ему кофейную мельницу отправить, да спиртовку, чтобы сам себе кофе варил, – забеспокоилась матушка. – И кофе в зернах послать. Как думаешь, приказать их обжарить или зелеными сойдет, а хозяйка у него все изладит? Хозяйка, говоришь, у Вани толковая?
– Кофе лучше обжарить, чтобы возни поменьше было, но посылать понемногу, фунт-два, не больше. А хозяйка у Ваньки хорошая. Я ведь тебе уже говорил – вдова, из Подшиваловых. Род старый, но потомков много, особенно девок – приданое уходило, вот и обнищали. С деньгами у нее туго, на половинную пенсию мужа живет – даже прислугу содержать не на что, квартирантов берет. Для Ваньки нашего словно мамка родная. И кормит его хорошо, баню топит. Вон даже, когда орден получил, вечеринку устраивала, а могла бы и отказаться. Жаркое ей удалось и холодец. Значит, готовить умеет.
Так-так-так… Определенно, у батюшки имеется осведомитель, который входит в мой «ближний» круг, а иначе откуда мог знать про жаркое и холодец? А яства и на самом деле удались. Но у Натальи все вкусно.
– Саша, а как ты думаешь – между Ваней и хозяйкой ничего нет? – осторожно поинтересовалась матушка. – Н-ну, этого самого, что между мужчиной и женщиной может быть.
– Ну, Оленька, не смеши. Ваньке нашему двадцать, ну, двадцать один скоро, а хозяйке… Точно не помню, не то тридцать восемь, не то все сорок. Она же твоя ровесница.
– Положим, я все-таки постарше буду, сорок четыре мне, – слегка кокетливо ответила матушка. – А тридцать восемь или сорок лет – не преграда. Для молодого мужчины без жены или любовницы – самый сок.
Ох, Ольга Николаевна, чуйка у вас! И на самом деле, возраст – не преграда.
– Тут уж тебе виднее, – хмыкнул батюшка. – Как по мне, если на свой возраст примерить, то коли женщина старше на двадцать лет, пусть ей даже не семьдесят, а всего шестьдесят семь, так уже и старуха.
– Ну ты сравнил! Сорок лет или семьдесят – разница огромная, – засмеялась матушка. – Старичкам, вроде тебя, молодых женщин подавай, а таким, как Ванюшка, опытная женщина нужна.
– Чего это я старичок? – возмутился отец.
– Глупый, я ведь это любя… Просто беспокоилась – не попал бы сынок в чьи-то лапы. Охомутали бы Ваню в Череповце, под венец привели.
– Так, вишь, его и так там охомутали, – с досадой ответил отец. – Рановато парень жениться решил, рановато. Писали мне, что барышня славная, миленькая, скромненькая, из хорошего рода, но сама понимаешь – не пара она Ивану. Отец, конечно, статский советник, но приданое хорошее вряд ли даст. Да и для карьеры Ванькиной ничего не сможет сделать.
– Сердцу-то не прикажешь. Вон, на Лидочку никакого внимания не обратил. Зря девушку нанимали.
– Обратить-то, положим, он обратил, – проворчал батюшка, – только в руках себя научился держать. Не то что в прежнее время.
Так, любопытно… И что там в прежнее время я, то есть Иван Чернавский, вытворял? Ну же, досказывайте, не томите.
– Сам же говорил, что Ваниной вины нет, что Надька, мол, сама к нему в постель залезла, – сказала матушка со смешком. – А парень дурак бы был, ежели бы отказался.
– Я и сейчас это скажу. Надька и ко мне бы залезла, если бы тебя рядом не было.
– Что?!
– Оленька, так я же тебе говорил, – принялся оправдываться отец. – У той горничной одно на уме и было – забеременеть от хозяина, отступные хорошие получить, приданое, чтобы потом как сыр в масле кататься. Я сразу сказал – гнать ее надо в три шеи. И рекомендации не стоило давать, пусть бы помаялась. А с рекомендациями, да еще от жены вице-губернатора, работу найти не трудно.
Ни хрена себе! Получается, что ко мне в постель залезала какая-то горничная, чтобы забеременеть? А я, как дурак, ничего не знаю. А если где-то растет сынок или дочка? Пусть даже и не моя, а того Ивана Чернавского, но спросят с меня. Фраза матушки успокоила.
– Слава богу, что вовремя мы ее раскусили и рассчитали. Иначе пришлось бы незаконнорожденного внука нянчить.
– Мы-то вовремя, а Берестовым не повезло, – хмыкнул отец. – Мало того, что Андрей Семенович отступные дал и приданое, теперь еще и мужа Надькиного пришлось пристраивать. Я ему сразу предлагал – давай отправим их куда-нибудь в Тихвин или в Белозерск, место канцеляриста дадим, пусть живут. От Новгорода далеко, лишний раз не явится денег просить.
Каким это Берестовым не повезло? И фамилию слышал. Так, сейчас вспомню. Ага, в самом начале моего попадания, когда Чернавский, то есть я, прибыл домой, Александр Иванович говорил, мол, у столоначальника Берестова сынок горничную обрюхатил, пришлось ей приданое хорошее дать да замуж выдать. Но отец тогда причитал, мол, уж лучше бы и его сынок сделал какой-нибудь девушке ребенка, нежели стал государственным преступником. Но здесь спорить сложно.
– Если у Ваньки с хозяйкой что-то и было, то он вдвойне молодец. Никто ничего не знает, все шито-крыто. Теперь вот уже ничего не будет. Хозяйка замуж собралась выходить. Тоже за судейского, за Литтенбранта. Кажется, из тех Литтенбрантов, что в Старой Руссе живут.
Нет, осведомитель отца очень осведомленный. Так кто же это? Действуем методом исключения. Кто был на той вечеринке? Пристава отметаю сразу – не тот уровень, чтобы переписываться с вице-губернатором, исправник наверняка тоже. Теоретически в переписке мог быть Лентовский, но Николай Викентьевич постельные темы затрагивать бы не стал, ограничившись общим рассказом. Поведал бы о моей службе, об успехах. Возможно, коснулся бы каких-то огрехов, не без того.
Остается лишь один человек – окружной прокурор Книснец. Мы с ним не то чтобы слишком дружны, но отношения неплохие. И, если не ошибаюсь, в окружной суд он переведен из канцелярии губернатора. А прокурор, он всегда в курсе служебных дел, да и домашние я от него не очень скрываю. Разумеется, за исключением того, о чем знать никому не следует. Что стоило батюшке черкнуть ему пару строк – дескать, милейший Эмиль Эмильевич, не откажите в любезности, поделитесь имеющейся у вас информацией о моем сыне. А добрейший окружной прокурор в перерывах между службой и бытом все подробно излагает батюшке.
Кстати, я ведь прокурору тоже свинью подложил. Куда он теперь жену Карандышева водить станет, если «Англетер» закрыт?
Я даже сердиться на прокурора не стану. Сердиться на Эмиля Эмильевича – все равно что злиться на приложение для отслеживания ребенка, установленное родителями на телефон.
– Еще Иван прежних знакомых не узнает. Вон горничная сказала, мол, была в лавке, встретила там бывшего преподавателя географии Ивана Александровича, тот попенял – прошел, мол, Чернавский-младший мимо, нос отвернул. Обидно, говорит, что выпускники своих учителей забывают.
– Оленька, а что тут поделать? – вздохнул отец. – Понимаю, со стороны некрасиво, но Иван теперь в своем мире живет. Не забывай – он за полгода четыре убийства расследовал. Да каких! Писали, что про убийство мещанина – как там его? Долгушинова? Нет, Двойнишникова! – министр специальное совещание проводил, полицию наставлял, как работать нужно. Ведь это не наш Ванька должен был сделать, а сыскная полиция.
– Так пусть бы сыскная и искала.
– Так сыскная только в Петербурге. А пока в Череповце кумекали – звать или не звать на помощь, – наш сынок уже все и раскрыл.
– Зря, Саша, ты его в судебные следователи определил, – посетовала матушка. – Боюсь я, как бы что с мальчиком не случилось. Преступления раскрывает, там грязь, кровь…
– Кто ж его знал? – с досадой отвечал батюшка. – Я ведь статистику от исправников и судов регулярно смотрю. Думал – ну что там в Череповце? Город небольшой, но приличный, от Петербурга не слишком далеко. Городской голова человек дельный, окружным судом Лентовский заправляет – мы с ним давно знакомы. За год – одно убийство, так и то пьяный сосед другого соседа убил, расследовать ничего не нужно. Судебный следователь бумажки собрал и прокурору отправил. Что там случиться-то может? Куру украли, корова с дороги сбилась, а ее цыгане на мясо забили? Так хрен с ней, с курой, а корова сама дура, если с дороги сбилась. Было опасение, что Ванька от скуки пить начнет, так ведь сама знаешь – от дурости спиться можно везде, хоть в провинции, хоть в столице. Посидел бы Ванька с годик, а там я бы его на хорошее место поставил. Оля, ты же помнить должна.
– Помню я твои планы, помню, – хмыкнула матушка. – Поговорил бы с Гирсом, он бы Ванюшке место посланника отыскал. Где-нибудь в Барселоне или в Стокгольме. И служба почетная, и ответственности никакой.
– Ну кто бы его сразу в посланники поставил? – хмыкнул отец. – Вначале бы в младших секретарях походил, глядишь, лет через десять и в первые секретари вышел. А там уже потихонечку, авось, и до помощника посланника бы дорос. А уж кого посланником ставить, это только император решает.
– Если сейчас похлопотать? – спросила матушка. – Мы же брата министра у себя принимали, возможно, он и Ваню маленького помнит. Ты же с Федором Карловичем в Киргизской комиссии вместе был[1 - Вероятно, матушка ГГ имеет в виду Федора Карловича Гирса – известного государственного деятеля и брата министра иностранных дел Николая Карловича Гирса. «Киргизская комиссия» – комиссия по изучению быта киргизов, председателем которой был Федор Карлович.]?
– А толку-то? – вздохнул батюшка. – Не возьмут Ивана ни в одну миссию.
– Почему? – возмутилась матушка. – Ваня у нас уже титулярный советник, кавалер ордена.
– Потому, матушка, и не возьмут, – засмеялся отец. – Если бы он коллежским регистратором был, взяли бы. А титулярный советник, да кавалер – иное дело. Мелкую должность, вроде младшего секретаря, ему не дашь, не по заслугам, а в атташе ставить или в помощники посланника – опыта нет. Да и опаска у начальства будет – не подсидит ли такой, молодой да ранний? Сейчас бы самое лучшее ему опять в студенты вернуться. Четыре года в отпуске, пусть и без жалованья, подзабыли бы о его геройствах.
– Так ведь не хочет, – вздохнула матушка. – Говорит, после службы следователем несерьезно опять школяром становиться.
Я и на самом деле твердо сказал родителям, что на сдачу экзаменов экстерном согласен, но на учебу нет. И так в прошлой жизни за партой почти двадцать лет провел. Еще четыре года? Нет, не желаю! Может, если бы меня отправили в университет сразу после попадания, то учился бы и не вякал. Но тогда-то меня отец из университета и изымал. Молодец, между прочим, батюшка. До сих пор не понимаю, как люди математику могут любить?
– Тогда ему, дураку, придется двадцать экзаменов сразу сдавать, – сказал отец.
– Так уж и сразу?
– Не за день, конечно, месяца за три, а то и за четыре, – ответил Чернавский-старший. – Уточню, когда лучше в Москву ехать, когда Ваньке прошение подавать. Надо еще уточнить – нужно ли плату за обучение вносить? Опять расходы…
Я слегка возмутился. С чего это отец должен вносить плату за обучение, которого не было? А если и должен, так я ее сам внесу. Сколько стоит год обучения? Рублей сто или сто пятьдесят в год? За четыре выйдет шестьсот. Хм… Получается, ничего я внести не смогу. Осталось у меня рублей… триста, плюс двести, которые одолжил Литтенбранту.
– Невелики расходы – шестьсот рублей в год, – засмеялась матушка. – Хочешь, я из своих денег Ванино обучение оплачу? У меня там, на счете, тысячи четыре лежит, все равно не трачу.
– Да ну, Оленька, чего это ты? – испугался отец. – Что такое шестьсот рублей? Плюнуть да растереть. Знаешь ведь, что за Ваньку я все отдам, что у нас есть? Тем более что парень у нас хороший растет.
– А чего же тогда ворчишь?
– Так положено, – засмеялся в ответ отец. – Вот скажи-ка лучше, что с его невестой-то станем делать? Ванька о ней разговор даже и не заводит, может, передумал?
– Нет, Саша, если Ванюшка разговор не заводит, с нами не спорит, это значит, что мальчик всерьез решил. И мы сами ему много раз говорили, что возражать не станем, верно?
– Верно, конечно. Но делать-то теперь что?
– Сашка, а мы с тобой много думали – как там с карьерой выйдет, хорошо или плохо? Увиделись, познакомились, поженились. Вот и мальчик наш – решил по любви жениться, пусть женится. А там уж как бог даст.
Глава четвертая. Праздник Рождества
Череповец, как я успел выяснить за полгода, большая деревня. Но Новгород, где в эту пору обитало около двадцати четырех тысяч человек, тоже деревня.
Новость о том, что к вице-губернатору в отпуск приехал сын, распространилась по городу со скоростью поросячьего визга. Интересно, а в бытность Ивана Чернавского студентом Императорского университета его пребывание на каникулах тоже сопровождалось нашествием родителей, имевших дочерей на выданье? Или тогда он не вызывал интереса как потенциальный жених? Скорее всего, что именно так и было. Студент – явление несерьезное и непонятное, будь он даже сыночком самого губернатора. А здесь – зрелый юноша, с неплохим чином для его возраста, с перспективами и папиными связями.
Еще и праздники не наступили, а в родительский дом зачастили визитеры. Появились какие-то дела к вице-губернатору, а если его превосходительства нет, то им достаточно и госпожи вице-губернаторши, с которой тоже можно потолковать – дескать, неплохо бы сыночка вывести в свет, чего это он, молодой и красивый, а еще неженатый, дома сидит?
Ага, взяла мамаша за ручку великовозрастного сыночка и привела на какой-нибудь праздник. А тот бы вместе с дочкой вокруг елочки хоровод поводил, а там – честным пирком да за свадебку.
Нет, разумеется, все было более чинно и благородно, но с некоторыми намеками. Дескать – Рождество скоро, а потом еще и Новый год, приходите, всегда вам рады. Там и молодежь будет, и дочка с подружками, скучать Ивану Александровичу не придется.
– И на кой мне все это? – тоскливо спросил я у матушки, тоже изрядно окосевшей не то от пятого, не то от шестого визита.
– Отнесись с должным терпением, сын мой! – с некоторым пафосом ответила матушка. Потом вздохнула: – Как знать, может, у тебя у самого будет дочь, которую ты захочешь выдать замуж?
Забавно, а мы с Леночкой как-то размышляли, кто у нас будет – сын или дочь? Лена была за сына, я отчего-то за дочь. Даже имя придумал – Александра. Чуть не поссорились, но вовремя явилась тетушка Анна, изумленная, что племянница с женихом не целуются (она для этого и вышла), а о чем-то спорят. Узнав, о чем спор, ругать нас не стала, лишь грустно вымолвила, что все в руках Божьих.
После этого тетушка ушла плакать, а Леночка, вместо того чтобы воспользоваться случаем и быстренько меня поцеловать, сообщила, что у тетушки было трое детей, но двое умерли, не дожив и до пяти лет, а третий – Семушка, учившийся в кавалерийском училище, два года назад во время выездки выпал из седла, ударился головой и умер, не приходя в сознание.
На Рождество нашу семью оставили в покое. Как-никак семейный праздник, и каждый православный, отстояв службу в храме, спешит домой, чтобы полюбоваться елочкой, посидеть за столом в семейном кругу.
Отец еще накануне Рождества дал выходной и своему кучеру, и секретарю, а матушка отпустила даже горничных, решив, что день-другой управится и без слуг, а те пусть отправляются к родственникам. Все разбежались, унося с собой господские подарки и денежку.
Последней ушла молоденькая горничная Лидочка, на которую у родителей имелись некие планы. Девушка накрыла на стол в малой столовой, потом и она, получив от хозяйки рубль мелочью и цветной платок, а от хозяина – еще один серебряный рубль, кулек с конфетами и вызолоченными орехами, радостно убежала. Правильно. Пусть встретит сочельник и Рождество не с чужими людьми, а дома.
Никуда не ушли только старый Степан, отцовский камердинер, да кухарка, потому что им некуда было идти – жили во флигеле да в придачу еще являлись мужем и женой. Кухарка к тому же занималась приготовлением блюд, что должны были подаваться уже в само Рождество, наотрез отказалась покинуть пост, пока все не закончит. Но все-таки и они отправились к себе, чтобы и нас не смущать да и вместе побыть.
Я человек дикий, традиции предков забывший, поэтому с любопытством посматривал – чем же станут кормить? Читал, что в сочельник положено есть скромно, и хозяйка поставит на стол кутью, узвар да блины. Возможен еще винегрет и постный борщ. К стыду своему, что такое кутья и узвар, не знал. Вот узнаю, а заодно и продегустирую.
Уже и есть хочется – а до первой звезды нельзя!
Кутья оказалась рисовой кашей, заправленной орехами и медом. Вкусно, кстати. Узвар, в сущности, обычный компот, только несладкий. С винегретом – тут все и так ясно. Но вместо блинов матушка (сама!) подала на стол вареники с картошкой и черносливом. Борща не было, но можно обойтись и без него.
Поспали совсем чуть-чуть, а там уже и на раннюю обедню идти. Именно так – пешком. Я впереди, матушка с батюшкой следом, а за ними камердинер с кухаркой. И в храм сегодня идем не в кафедральный, а в наш, неподалеку от дома. И там отец не вице-губернатор, а прихожанин. Уважаемый, разумеется, и место у него впереди, но не из-за должности, а потому что все наши предки, проживавшие хоть в Новгороде, хоть за его пределами, в поместьях Новгородской земли, жертвовали на этот храм. И я, пусть даже в какой-то мере и самозванец, невольно испытал гордость за своих предков, за отца.
После заутрени можно разговеться. Если следовать народным поверьям, на столе должно присутствовать 12 блюд: блины, рыба, заливное, студень, молочный поросенок, жареная курица, свиная голова с хреном, домашняя колбаса, жаркое, колядки, медовые пряники, хлебцы с маком и медом.
Но двенадцать блюд – это уже перебор. Втроем нам столько не съесть. Поэтому наличествовал гусь с капустой (сегодня не съедим, завтра прикончим), свиная грудинка (эта тоже дня два или три хранится) и холодец. Пряники к чаю будут, но для меня это не отдельное блюдо, а дополнение к напиткам.
Из напитков, окромя чая, был еще и коньяк, который мы с батюшкой не спеша пили, и что-то французское для матушки. Я бы и сам с большим удовольствием выпил вина, но пришлось соответствовать.
Матушка и отец хозяйничали, радовались возможности побыть вместе, всей семьей. А я…
С одной стороны, радовался. Все-таки и заутреня, и небольшая доза коньяка способствуют эйфории.
А вот с другой… Опять, что называется, накатило. Чувствовал себя не то самозванцем, не то безбилетным пассажиром, занявшим чужое место в вагоне, а тот, чье место я занял, остался на перроне, под дождем и под снегом.
Есть сказки про «подменышей», когда злобные твари, вроде троллей, подменяли человеческого ребенка своим отродьем, а родители так и оставались в неведении. Или напротив, смогли как-то опознать подмену, но все равно продолжали любить чужого ребенка.
Эти люди, считающие меня своим сыном, меня очень любят, заботятся. Думаю, что они не только последние деньги за меня отдадут, но и жизнь.
А я чувствовал себя сволочью, хотя не считал себя виноватым. В чем я виновен? Я в это время не просился. Даже сейчас с удовольствием бы вернулся в свое прошлобудущее, к цивилизации, к тем людям, что мне по-настоящему дороги. Но что мне делать-то? Вскочить, закричать: «Дорогие мои родители, я не ваш сын?! Я кукушонок, вытолкавший из гнезда вашего мальчика, занявший его место!»
Наверное, решат, что у Ванечки с головой что-то случилось, врача надо вызвать или еще проще – выпил мальчишка лишнего, вот и понесло.
Поэтому я загнал свои мысли куда подальше, просто сидел, улыбался, поддакивал, ел с аппетитом и даже в общей сложности выпил две рюмки коньяка.
После трапезы мы все дружно отнесли на кухню грязную посуду и остатки еды.
– Потом помою, – сообщила матушка, с сомнением посматривая на свои изящные ногти и на парадное платье.
Ну да, прислугу-то мы отпустили. А кухарка тоже неизвестно – придет или нет. Ей тоже дали отпуск до завтра.
– Могу я помыть, – вызвался я. – Мне бы только лоханку какую.
Зря я, что ли, титулярный советник и кавалер? Авось, с тарелками-вилками управлюсь. Посуду я в этом мире уже мыл – стаканы из-под чая. Вроде еще тарелку из-под бутербродов. Или не мыл, а собирался? Здесь посуды побольше, но ничего, справлюсь. Горячая вода в самоваре есть. Правда, не знаю, как мыть без «Фейри»? Может, с мылом попробовать?
– Ваня, ты ерунду не говори, – фыркнул батюшка. – Посуду он станет мыть! Не барское это дело грязные тарелки мыть. И ты, Оленька, руки не вздумай марать. Полежит до завтра, ничего с ней не сделается, а на чем ужинать, мы отыщем. Завтра девки придут – все вымоют.
Не стал спорить. Как можно спорить с вице-губернатором, да еще и с отцом? Тем более что если есть для мытья специальные люди, то ну ее нафиг, грязную работу.
– Я бы прилегла ненадолго, – сказала матушка. – Голова болит, вздремну пару часиков. Потом нам еще в гости ехать, на благотворительный праздник.
– Конечно-конечно, – согласился отец. – А я посижу, ко мне из канцелярии должны прийти. Иван, ты не хочешь поспать? Или посидим, поговорим, кофе попьем?
Рождество праздник, но не для всех. Пока шли от храма домой, видел городовых, мерзнувших на своих постах, отец говорил, что в канцелярии сидит дежурный. Вице-губернатор на службу не выходит, но к нему на дом приносят все сообщения и донесения о случившихся событиях в губернии.
– Я бы тоже кофе попил, – сообщил я. – Еще – о полицейских делах бы поговорили. Есть у меня кое-какие соображения.
– О делах, говоришь? – призадумался батюшка. – Если о делах, тогда придется еще бутылку коньяка доставать. И под деловые разговоры лучше пить чай, а не кофе.
– Только всю не пей, – строго сказала матушка. – И мальчику много не наливай. Споишь ребенка.
– Так он и так пьет, словно муха, – возмутился батюшка. – Пока его спаиваешь – сам сопьешься. Эх, Степана нет, придется самовар самому кипятить.
Кажется, я остался без кофе. Ну что поделать. Кабинетный самовар стоял там, где ему и положено – в кабинете у батюшки, хотя вроде, к чему бы ему там стоять? Все равно чаем занимается камердинер.
Отправили матушку спать, сами занялись самоваром. Поначалу хотели отнести в кабинет воду и угли, но решили, что проще притащить сам самовар. В нем и всего-то литра полтора, нам хватит.
