Наталья Шнейдер "Хозяйка пряничной лавки – 2"

– Он всегда так смотрит, – шепнула Нюрка. – Но ежели ничего не сказал, значит, доволен.

5.2

Тетка проснулась, когда я доставала из печи завтрак. Возникла в дверях с лицом мрачным, как грозовая туча на горизонте.

– Что ж вы меня не разбудили. – Голос не предвещал ничего хорошего. – Сами есть собрались, а меня…

– И тебя не обделим, тетушка, – улыбнулась я. – Сейчас постояльцу завтрак отнесу и все вместе за стол сядем.

– Так как же вас будить, барыня Анисья Ильинична, если вы вчера как муравей до поздней ночи работали, – простодушно заметила Нюрка. – Сколько муки в дом привезли, мы с барыней Дарьей Захаровной вдвоем насилу перетаскали. А потом с нами на черной кухне хлопотали допоздна. И квашни пропарили, и листы железные прокалили, да и нас научили заодно, как правильно. После такого грех не отдохнуть как следует.

– В гробу отдохну, – отрезала тетка.

Но лицо ее прояснилось: Нюркины слова польстили. Еще бы: не просто заметили старания – перечислили по пунктам, как заслуги перед отечеством. Тетка расправила плечи – и тут же поджала губы, будто испугавшись, что все увидят ее радость и скажут что-нибудь… этакое. Поэтому нужно притвориться, будто ничего особенного не произошло, и вообще, воспитывать молодежь – ее прямая обязанность, вот она и воспитывала весь вечер.

– Вы втроем вчера просто чудо сотворили на черной кухне, – сказала я, пристраивая на подносы завтрак для постояльца. – И ты меня просто спасла, тетушка, когда взялась за работницами приглядывать. Мне одной не разорваться было.

Тетка кашлянула. Разгладила складку на переднике.

– Ну, положим, Нюрка старалась, ничего худого сказать не могу. Парашка тоже хороша, руки откуда надо растут. Но без пригляда, это верно, толку бы не было.

Она уселась на лавку с видом полководца, заслуженно отдыхающего после победного сражения.

В прошлой жизни у меня на производстве висел плакат: «Доброе слово повышает производительность труда на тридцать процентов». Про тридцать процентов, может, и приврали, но суть верная. Окриком можно заставить симулировать бурную деятельность. Но стараться по-настоящему человек будет, только когда видит, что его действительно ценят.

Доброе слово и кошке приятно. А уж тетке, полжизни прожившей без единого доброго слова, и подавно. Мне же это ничего не стоит – только вовремя заметить и вслух назвать то, что она сделала.

Я отнесла завтрак постояльцу – постучалась в дверь, услышала из-за нее сухую благодарность и удалилась. Общаться с ним я желанием не горела.

Мы как раз успели спокойно позавтракать вчетвером, когда зазвенел колокольчик. Я забрала пустую посуду – постоялец не оставил ни крошечки. Что ж, продолжим «испытывать» его желудок. Я хихикнула про себя: а ведь можно отомстить изящнее любой пакости – просто откормить его до того, что пуговицы на мундире начнут отлетать как пули. Жаль только, что здесь дородного мужчину не стыдят, а уважают. Солидность, дескать, признак достатка.

Девчонки подхватились мыть посуду, не дожидаясь просьбы. Нюрка плеснула в лохань кипятку из котла, Парашка сгребла миски со стола. Действовали они слаженно, будто всю жизнь работали вместе.

Я смотрела на их руки в мыльной воде. Ладони у обеих широкие, мясистые – рабочие. У Нюрки цыпки начали подживать, у Парашки трещины закрылись корками за ночь, но сейчас снова откроются, чуть повозится в щелоке.

– Девочки, предлагаю разделение труда, – сказала я. – Нюрка в щелоке моет, Парашка ополаскивает, Нюрка потом после нее полотенцем протирает.

– А чего так? – удивилась Парашка. – Я могу и в щелоке, мне не впервой.

– Вижу, что не впервой, – кивнула я на ее руки. – Потому и говорю. Щелок в трещины заберется – к вечеру пальцы раздует, завтра ложку не удержишь. А мне завтра тесто месить, и ты мне нужна с рабочими руками, а не с култышками.

Других слов они пока не поймут. Может, потом научатся понимать и верить, что для кого-то они важны как люди, а не просто рабочие единицы. А может, и не стоит их к такому приучать. Жизнь длинная. Решат обе от меня уйти – и снова кривой Яшка или хозяйка, которая может выгнать на улицу посреди зимы девчонку в мокрой одежде.

Я мотнула головой. Не может такого быть, чтобы все вокруг сволочи и только я одна луч света в темном царстве. Я видела доктора, который не взял с тетки деньги за лечение моего обморока. Северских, у которых дома хотелось задержаться – так в нем было тепло. Графиня Стрельцова могла бы устроить скандал на весь город после теткиной выходки – но предпочла спустить ее на тормозах. Вряд ли все они обращаются с прислугой хуже, чем со скотом. И даже постоялец, хоть и вредничает, хоть и взялся учить меня грамоте потому, что подозревает невесть в чем, – однако кредиторов разогнал, согласился про тетку не болтать и пару дельных советов дал.

Так что пусть и девчонки привыкают к нормальному обращению. А вот мне должно быть стыдно: Нюрке гусиного жира купила среди прочего на рынке, а отдать не отдала. И мазь для Парашки собиралась сделать, но не сделала. Свалилась дрыхнуть вчера, пока они кухню надраивают.

Значит, сделаю сейчас. Не так уж много времени займет мелко порезать жир и поставить его в печь топиться. Процежу и, когда начнет остывать, добавлю немного меда и камфарной мази. Больше в местных условиях вряд ли можно сделать.

И, к слову, руки-то видно, а что внутри… Я ведь думала об этом, не собиралась подпускать Парашку к еде – и снова упустила из виду. Голова дырявая.

– Надо бы вас доктору показать, – сказала я вслух.

Обе ошарашенно уставились на меня.

– Зачем, барыня?

И, конечно же, тетка не могла не вмешаться:

– Опять деньги транжирить собралась?

5.3

Однако теткин вопрос повис в воздухе. Для меня ответ был очевиден, а девчонки его просто не услышали.

– Доктору? – переспросила Нюрка. – Что значит «показать», барыня?

– Чтобы он вас осмотрел, здоровы ли.

– Осмотрел? Мужчина?

Парашка побледнела и едва не выронила тарелку.

– Доктор на вас смотрит не как на девиц, а как на пациентов, – отрезала я. – У него таких десяток в день.

Девчонки переглянулись с видом «вот развратник».

– Тетушку недавно вон осматривал. И ничего. Здорова, и добродетель не пострадала.

Обе, будто сговорившись, уставились на Анисью.

– Чего вылупились? – вспыхнула Анисья. – Нечего на меня таращиться! Я – женщина честная, непотребств каких не допустила бы. Спросил, что болит, сердце послушал, пульс посчитал. Все! Навыдумывали себе, кому вы нужны на вас таращиться – почтенному женатому человеку!

Нюрка чуть расслабилась. Парашка – нет. Она молчала, глядя в мыльную воду. Потом спросила тихо, не поднимая глаз:

– А если скажет, что мы больные, барыня?

И замолчала. Не договорила. Не понадобилось – и так понятно, чем заканчивается фраза. «Вы нас тогда выгоните?»

Нюрка тоже притихла. Руки замерли в лохани. По лицу скользнуло то самое выражение, которое я видела у нее в первый день, – готовность к удару. Их уже выгоняли. Обеих. Зимой, на мороз, без гроша. За то, что руки не выдержали щелока. За утопленное чужое белье. За то, что попросилась уйти на вечер.

Я покачала головой.

– А то вы не успели убедиться, что, если хозяйка дурная, всегда найдет, на ком свою дурь сорвать. На здоровых, на больных – без разницы: была бы спина, а повод для плетей сышется.

Обещать «не выгоню» – пустой звук. Им обещали. Наверняка обещали. И чем это кончилось – стоит посмотреть на Парашкин узелок размером с кулак.

Они снова переглянулись. Видно было, что и поверить хотелось – в этот раз все будет по-другому, и страшно было поверить.

– Лечить буду, если доктор что-то обнаружит. Вы обе за два дня показали, что работать умеете. Быстро поняли, что от вас требуется. Выгоню вас – надо новых искать, притом неизвестно, каких найду: может, ленивых, может, вороватых. А вы уже здесь, уже обучены, уже знаете, чего я требую.

Парашка подняла голову. Посмотрела на меня, будто пыталась разглядеть подвох.

Я добавила:

– Доктора я зову, потому что хорошая хозяйка загодя думает, как сделать, чтобы работники, с одной стороны, от работы не отлынивали, а с другой – дать им труд по силам. Надорвутся по слабости здоровья, слягут – опять же новых искать и всему учить заново.

Парашка кивнула, коротко и серьезно: такие аргументы были ей понятны. В самом деле, хорошая хозяйка скотину кормит и не бьет, вот и с работниками так же.

Нюрка выдохнула и снова взялась за посуду.

– Доктор, – вступила тетка. – Лечить она собралась. А ты знаешь, сколько доктор за визит берет?

– Знаю, тетушка, – сказала я.

– С меня, значит, с родной крови, потребовала счет оплатить, а приблудных…

– Нюрка, Парашка, проверьте-ка печку в черной кухне, – приказала я.

Девчонки понятливо испарились.

Я посмотрела тетке в глаза.

– Тот счет, тетушка, тебе был за науку. Чтобы меня не позорила, гостей в доме срамя, и себя под плети не подводила, на дворянку прилюдно рот разевая. А это – расходы на дело.

– Деловая нашлась!

– Девчонки работают, мы зарабатываем и едим. Все вместе. Девчонки слягут – мы с тобой вскорости тоже пупки надорвем. Так что да, это – расходы на дело.

– С чего они слягут, кобылы здоровые, пахать на них можно!

– Может, и не совсем здоровые, – не сдавалась я. – Случается так, снаружи вроде еще ничего, а внутри зараза какая. Что будет, если они эту заразу нам передадут? Или, того хуже, на пряники посадят.

– Сглаз, что ли? – не поняла она.

– Не сглаз. Хворь. Ты же сама знаешь: бывает, один в доме заболел – и пошло по всем. Через руки, через посуду, через полотенце. Зараза не сразу бьет, тетушка. Человек может носить ее в себе и не подозревать. А потом возьмет и чихнет в тесто. Наши пряники на ярмарке будут есть не только мужики с базара, но и господа знатные. Догадываешься, что будет, если у кого-нибудь из них живот скрутит?

– С чего это скрутит? У нас же не скрутило. Сами ели, постояльцу подавали – и ничего.

– Мы ели то, что я сама приготовила. Своими руками, на чистой кухне. А пряники будут месить и раскатывать девчонки, я сама столько не сдюжу.

И Парашка два дня назад жила в трактире у кривого Яшки, где, я уверена, крысы чувствуют себя привольнее поваров.

Тетка поморщилась.

– Страсти-то какие рассказываешь.

– Это не страсти, это жизнь. Сама знаешь: если какая гадость может случиться, она случится, да в самый неподходящий момент. И если кто-то решит, что от наших пряников худое пошло, Северский нас не простит. Думаю, ты лучше меня представляешь, что случается, когда такие люди гневаются.

И даже если никто не свяжет внезапную вспышку какой-то инфекции с моими пряниками, я-то смогу два и два сложить. На курсах по пищевой безопасности – в прошлой жизни – нам до одурения вдалбливали одну историю. Мэри Маллон, повариха. Здоровая, крепкая, прекрасно готовила. И носила в себе тифозную палочку, не зная об этом. Десятки заразившихся, трое умерших. Просто потому, что никто не подумал о безопасности пищевого производства.

Здесь нет ни лаборатории, ни анализов. Но доктор может хотя бы исключить очевидное – чахотку, лишай, чесотку. Аккуратно расспросить про работу кишечника – впрочем, я бы уже заметила, если бы девчонки бегали во двор каждую пару часов.

Тетка пожевала губами. Побарабанила пальцами по столу.

– Сама платить будешь. У меня даже не проси, ни ползмейки не дам.

– Как скажешь, тетушка.

– И если он там чего лишнего назначит, пиявок каких или кровопускание – тоже сама разбирайся.

– Разберусь.

Тетка отвернулась, всем видом показывая, что сняла с себя ответственность за это безумие. Это ж додуматься надо, к работницам доктора звать, как к господам. И ладно бы к больным – к здоровым, на которых пахать можно!

Я кликнула девчонок. Те появились не сразу – делали вид, будто не подслушивали.

– Нюрка, – велела я, – сбегай к доктору. Передай на словах: мол, барыня Ветрова просит его милость заглянуть, когда будет время. Не горит, не срочно, но сегодня бы желательно. Скажешь: осмотреть двух работниц, здоровы ли. Запомнила?

– Запомнила, барыня.

Она выскочила из кухни. Протопали ноги по лестнице, стукнула внизу дверь.

На краю сознания мелькнуло: а ведь может и не вернуться. Что, если убежит к знакомым, спрячется, лишь бы доктору не показываться. Или просто скажет, что доктора позвала, а сама не позовет?

Нет. Не убежит и не соврет. Она девочка умная, сообразит, что вранье всплывет. И что бежать ей некуда. Особенно из такого дома, где живет «как кума королевская».

Глава 6

6.1

– Тетушка, ты лучше не ворчи, а сходи на рынок, – сказала я. – Смальца надо купить.

Хоть не так много в пряники нужно жиров, но того, что у меня есть, все же не хватит.

– Четверть пуда примерно. Свиного, и без запаха.

– Учи ученого, – фыркнула тетка, но глаза у нее блеснули.

Вот где ее настоящая стихия. Место, где можно долго и отчаянно спорить, чувствуя себя не сварливой старухой, а экономной хозяйкой дома, которая каждую змейку сбережет.