Наталья Шнейдер "Хозяйка пряничной лавки – 2"

– Благодарю. – Я коротко поклонилась и стала собирать тарелки.

– Десерт был… особенно необычным. Я начинаю думать, что очень неплохо вложил деньги.

– Я рада, что вам понравилось.

Он перелистнул страницы журнала.

– У вас весьма хорошо получается подражать столичным вкусам. Сперва клермонтское рукоделие, теперь десерт, который мне доводилось пробовать в домах, близких ко двору. У Разумовского повар – тевтонец, по слухам, – бережет рецепт этого блюда как зеницу ока, готовит собственноручно, не доверяя даже поварятам.

И что, спрашивается, ему ответить?

– Батюшка любил хорошо покушать. Вы заходили на нашу кухню и не могли не заметить этого.

– Я заметил, – кивнул Громов.

– Какое-то время батюшка держал лангедойльского повара. Не слишком долго – кулинарные шедевры не смогли компенсировать неумение варить обычные щи.

– На манер тех щей, которыми потчевала меня ваша тетушка в мой первый день в вашем доме? – поинтересовался он.

Я прикусила губу, чтобы не расхохотаться. В памяти всплыл неподражаемый запах переваренной капусты, сдобренной кислотой, жирная пленка на языке и ложка, торчащая из варева, как памятник кулинарной катастрофе.

– Примерно. Еда должна ложиться в живот комом, чтобы в сон клонило. Едва ли лангедойльский повар мог смириться с подобным отношением к высокому искусству.

– Я его понимаю, – кивнул Громов. – И рад, что вы сами взялись за стол. Это сделало мое пребывание в вашем доме куда… меньшим испытанием.

Ах ты зараза!

Пока я подбирала слова, чтобы вежливо высказать этому… все, что я думаю о его манере благодарить за ужин, он спросил:

– Так, стало быть, лангедойльский повар?

– Именно так. Батюшка его прогнал, но кое-какие рецепты остались.

– Записи?

Нет уж, на такую простую уловку я не попадусь.

– Можно и так сказать. Вот здесь. – Я постучала пальцем себе по виску.

Громов кивнул. Закрыл журнал.

– Доброй ночи, Дарья Захаровна. И не забывайте о нашем уроке в восемь утра.

– Я помню, Петр Алексеевич. Доброй ночи.

Кому доброй, а у кого еще работы полно.

4.3

На кухне пахло рыбой и яблоками. Девчонки – внизу, драят черную кухню. Тетка командует. Луша – та наверняка в центре событий, морально поддерживает. А здесь – тепло и тихо.

Я взялась мыть посуду после Громова. У девчонок и без того дел выше головы. А мне – возможность спокойно подумать, пока руки занимаются привычной и не слишком сложной работой.

Завтра – день, в который надо успеть все. Черную кухню довести до ума. Начать пряники. Замесить, раскатать, нарезать, испечь. Пуд. Шестнадцать килограммов. В одной печи. И, конечно же, что-нибудь пойдет не так, как всегда бывает на новом оборудовании. Так что можно и не мечтать о том, чтобы уложиться в один день.

И при всем этом никто не отменял утренний урок и обязанность кормить постояльца. Он платит. И он не виноват, что у меня пряничный аврал. Хотя после сегодняшнего небрежно брошенного «испытание» о моем доме так и тянет подать ему на ужин сухарь и кружку воды.

Ладно. Не сухарь. Я – профессионал, в конце концов. Однако нужно что-то простое и быстрое.

Завтрак. Яйца на сметане: обжарить лук, залить сметаной, разбить сверху яйца, сунуть в печь. Как прихватится, положить немного топленого масла, присыпать сыром – и снова в печь. В теории – пока не схватится корочка, но здесь сыры другие, мягкие, корочку не дадут, так что пока не расплавится. Этого времени как раз хватит, чтобы подсушить гренки. Чай Громов заварит себе сам – не зря вместо утренней гимнастики таскается с самоваром. К чаю – остатки штруделя, к завтраку это допустимо.

Обед – не моя забота, днем постоялец на службе в городе. И на том спасибо.

Ужин. Тут деваться некуда, надо три перемены, как говорят здесь; а по-простому – первое, второе и десерт. Значит, опять что-то, что простоит весь день в печи и от этого станет только краше.

У меня остались рыбные головы и хвосты, мелкая рыбешка, чистить которую – дольше возиться, чем есть, и пара вполне приличных рыбин. Значит, уха. Бульон поставлю с вечера. Днем нужно будет только процедить, добавить рыбное филе и картошку. Рыбу почищу и присыплю солью с перцем прямо сейчас, до завтра доживет под подоконником.

Второе. Гречка с куриными потрохами плюс грибы. Тоже можно собрать с вечера, и пусть себе томится. Желудки и сердечки от долгой готовки только мягче станут. Печенка пересохнет, поэтому куриную печенку я пока оставлю на холоде, а вечером быстро обжарю с луком на сале и вмешаю в кашу.

Десерт… Ну что ж, Петр Алексеевич, сами напросились. Будет вам полено, и радуйтесь, что на десерт, а не по голове. С классическим рождественским возиться некогда, поэтому возьму другой рецепт, попавшийся мне в старом – изданном еще до моего рождения – журнале. «Советская женщина», кажется. Рядом с рецептом была статья, предлагающая варианты новогодних подарков для членов семьи, – и, помнится, я с горькой усмешкой подумала, что как минимум от этой проблемы я избавлена.

Интересно, а дарят ли друг другу подарки на солнцеворот?

Ладно, об этом я подумаю потом. Сейчас – дело. Начнем с бисквита.

Значит, белки отдельно, желтки отдельно. Сахара по минимуму, только чтобы стабилизировал пену – хоть постоялец и платит, едва ли его порадует десерт по цене чугунного моста. Восполню до нужной сладости пропиткой на патоке. Растереть желтки с толикой сахара. Взбить белки. Работать венчиком совсем не то, что миксером, но, с другой стороны, мне сейчас и идеальные твердые пики не нужны. Теперь выложить белки на желтки и аккуратно, ситом, по частям всыпать муку. И перемешивать тоже аккуратно – вилкой, снизу вверх, плавными движениями, чтобы как можно больше воздуха осталось в тесте, чтобы не осело прямо на глазах.

Противень я смазала смальцем и присыпала мукой. Вылила на него бисквит и сунула в печь. Тонкий, не больше четверти часа будет печься. Но и эти четверть часа можно использовать с толком.

Залить соленые грузди водой, пусть лишняя соль уходит. Перебрать потроха. Печенку – убрать до завтра. Сердечки – срезать жир и сосуды. С желудками пришлось повозиться: разрезать, снять пленки, промыть. Промыть гречку. Сложить все это в чугунок.

В другой чугунок – задел на рыбный бульон. К утру в печи станет ароматным и крепким.

Я выпрямилась, потянулась. Спина ныла. В печи тихо потрескивали угли.

Бисквит. Пора проверить. Тем более что из печи уже тянуло тем теплым, чуть ванильным духом, по которому хорошая хозяйка не глядя определит готовность бисквитов. Я отодвинула заслонку. Полюбовалась – золотистый, пышный, насколько это возможно для изначально тонкого слоя, поднялся равномерно. Я накрыла противень полотенцем, натянув его как следует, перевернула. Скатала рулет прямо на полотенце, чтобы не слипся – пока бисквит теплый, он послушный и мягкий, потом свернуть рулет будет сложнее.

Теперь немного подтопить печь, чтобы жар продержался до утра. А пока прогорают поленья – настоящие – займусь кремом для рулета. Заварной плюс масло: крем муслин. Не такой жирный, как чисто масляный, но плотный и шелковистый. Из оставшихся белков сделаю крем для «коры», потому что полено будет березовым. Я пристроила миску на край печи, в ровное мягкое тепло – и теперь уже пришлось взбивать белки как следует, иначе потечет и будет лужа вместо коры.

Пока оба крема остывали, я подготовила пропитку. Развела патоку водой, прогрела, пока равномерно не разошлось. Плеснула пару ложек «настоящего бренди из Шаранта». По кухне поплыли такие ароматы, что впору себе плеснуть. Ничего, перебьюсь: спиртное только добавит усталости, а день снова был слишком длинный.

Оставалось только собрать. Аккуратно развернуть остывший бисквит. Сбрызнуть его пропиткой – опять пригодилась кисточка из перьев. Ровным слоем намазать крем и свернуть обратно. Белковый крем сверху, не слишком старательно разравнивая: кора. Теперь маком – поперечные полоски бересты.

Я отступила на шаг, критически разглядывая свое творение.

Неплохо бы еще мха добавить. Так-то «мох» делается за пару минут в микроволновке. Но у меня ни микроволновки, ни зеленого красителя. Фиалку лучше не греть: нежный зеленый превратится в грязно-бурый. Так что обойдется Петр Алексеевич без мха. Одним поленом.

Оставалось только убрать его в холод, сгрести поближе к устью угли. Сунуть ухватом к дальней стене гречку – там температура как раз для долгого томления. Чуть поближе – чугунок с будущим бульоном для ухи, ему надо вариться, пусть и медленно. Закрыть печку. И можно с чистой совестью отправляться спать, что я и сделала.

Глава 5

5.1

Проснулась я оттого, что нечто мягкое и пушистое невыносимо щекотно прошлось по носу. Я мотнула головой. Щекотка не унялась. Я чихнула, открыла глаза – и обнаружила прямо перед носом беличью задницу. Луша сидела у меня на подушке и деловито водила хвостом по моему лицу.

– Ты это нарочно, – сказала я хриплым со сна голосом.

Луша развернулась ко мне мордой и ехидно цокнула. Разумеется, нарочно. А то бы я проспала до обеда, и кто тогда даст белке яблочко, орешки или семечки? Кто будет кормить постояльца и печь пряники?

– Умница. – Я погладила ее по спинке. Потянулась.

В комнате было темно. За окном – темно. Который час – не разобрать. Я нашарила на столе лучину, запалила ее от углей в печке. Как была, босиком, выглянула в коридор, где стояли напольные часы. Без пятнадцати шесть. Пора вставать, чтобы постоялец получил свой самовар вовремя.

Уже закрывая дверь в спальню, я сообразила, что стою босыми ногами на полу и они не успели закоченеть, пока я проверяла время.

Значит, девчонки не проспали печь на черной кухне. Надеюсь, и с большей частью уборки разобрались – я вчера слишком умаялась, чтобы проверять.

Одевшись, я спустилась по лестнице. Толкнула дверь и замерла на пороге.

Стол выскоблен добела, как и полы. Вся медная посуда начищена до блеска и идеальным строем выстроена на полках. На железных листах, прислоненных к печи, ни пятнышка ржавчины, только мутная желтая пленка, которую создает масло после прокаливания.

Обе девчонки спали на лавке у печи, ногами друг к другу. Нюрка – сжавшись в клубок и подложив руку под щеку. Парашка – на животе, вытянувшись во весь рост и свесив руку до пола.

Под рукой красовались башмаки. Латаные, деформированные от долгой носки; пряжки, держащие кожаные ремешки, проржавели. Но все же – башмаки.

Тетка. Больше некому. Сперва ворчала про дармоедок, а вечером, видать, порылась в своих сундуках.

Я подошла к печи, приложила ладонь к кирпичам. Теплые. Не горячие еще, но теплые ровно, по всей стене. Заглянула в топку – угли тлели, прикрытые золой. Девчонки, похоже, разделили ночь на вахты: одна спит, другая подбрасывает по полешку. Умницы. И без меня разобрались.

Теперь можно топить посмелее. Я положила пару поленьев на угли, приоткрыла поддувало. Огонь занялся охотно – печь уже дышала, стенки просохли и перестали «плакать».

Как ни старалась я действовать тихо, шум все же разбудил Нюрку. Она подпрыгнула, протирая глаза кулаком.

– Что ж вы, барыня, нас не разбудили! Парашка, вставай! Самовар ставить пора.

Вторая девчонка заворочалась, что-то мыча.

– Вставай, говорю! Кто рано встает, тому бог подает!

– Вы хоть поспали? – спросила я.

Нюрка замахала руками.

– Поспали, поспали, барыня, не извольте беспокоиться! Сейчас самовар поставим, вдвоем-то оно быстрее.

Оставив их просыпаться, я поднялась на кухню проведать свои чугунки. Будущая уха пахла как положено – густо, рыбно, с луковой сладостью. Гречка набухла, грибной дух мешался с мясным. И влаги в ней достаточно, чтобы не пересохла до вечера. Порядок.

Внизу стукнула дверь – девчонки вытащили на улицу самовар. Пора и мне заниматься завтраком.

Я подкинула дрова под котел, где всегда должен быть кипяток, подлила воду. Огонь загудел. Сунула в печь на угли кастрюлю с водой – котел когда еще прогреется, да и самовар раскочегарится не сразу, а начать утро с горячего чая – милое дело.

Шмыгая носом, я почистила и порезала лук, положила смальца на большую сковороду, пристроила все на плиту. Пусть чуть-чуть зазолотится и станет прозрачным. Сбросив луковые очистки в мусорное ведро, выглянула в окно.

Самовар на крыльце дымил как маленький пароход. Нюрка раздувала угли специальными мехами, Парашка подкладывала щепки. Вот обе выпрямились, гипнотизируя самовар: ждали, пока прогорит и перестанет дымить.

Среди белых заснеженных веток старой яблони мелькнуло серое пятно. Я даже моргнула – не почудилось ли в темноте зимнего утра. Нет, не почудилось. Луша – когда только успела выскочить! Белка, встав на четыре лапы, опустила голову, разглядывая что-то под-собой, а потом резко сиганула на ветку повыше. Ком снега обрушился аккурат на голову Нюрке. Та ахнула, задрала голову. Белка подпрыгнула еще раз – еще один снежок свалился на плечо Парашке. Девчонки переглянулись и рассмеялись.

Парашка зачерпнула снег, сжала как следует в руках – и запустила в подругу. Комок рассыпался в полете. Нюрка смешно сморщилась, стряхнула с лица снег и тоже подхватила пригоршню из сугроба. Через секунду обе швырялись снежками, визжа и хохоча, так что было слышно даже через закрытое окно.

Я отошла от него, смаргивая невесть откуда взявшиеся слезы.

От лука. Точно от лука, не проветрилась еще.

Завтрак и нам, и постояльцу я поставила одинаковый. Только для его завтрака я сунула в печь маленькую глиняную латку, как раз на одну порцию – в ней и подам. Нам – здоровенную и глубокую чугунную сковороду, чтобы на всех хватило. А пока готовится, можно начать чистить картошку. Только чай сперва заварю.

Девчонки ввалились на кухню румяные и довольные. Парашка несла самовар, Нюрка шла следом, все еще хихикая. Вот только руки у обеих были красные, замерзшие.

Луша спрыгнула с плеча Нюрки, устроилась на подоконнике.

Я плеснула им чая в две кружки.

– Берите, руки пока отогреете.

– Спасибо, барыня. – Нюрка обхватила кружку ладонями, поежилась. – Ух, хорош морозец!

Парашка поблагодарила тихо, не поднимая глаз. Застыла посреди кухни с кружкой в руках, будто не знала, куда себя деть. Подруга дернула ее за юбку, притягивая к лавке, где сидела сама.

Дверь открылась. Я повернулась, ожидая обнаружить тетку, но на пороге кухни стоял Громов. Одет, застегнут на все пуговицы, чисто выбрит, как и всегда, впрочем. В двадцать минут седьмого. Утра. Зимой, когда хочется закутаться в одеяло и, как медведь, спать, пока не выйдет солнце.

Я напряглась, готовясь услышать, что самовар не подали вовремя. Или что девчонки шумели во дворе. Или что-то еще, отчего пребывание в нашем доме станет чуть большим «испытанием».

Однако он молчал. Только оглядывал кухню с таким видом, будто ожидал, что пару дней назад, когда он тут появлялся, ему показали демоверсию, которая к нынешнему дню должна была превратиться в грязь и запустение.

Будто искал, к чему придраться, и не находил.

Девчонки, едва растворилась дверь, подскочили, склонились в поклоне. Я тоже опустила голову вместо приветствия. Громов вернул мне поклон. Все еще молча подхватил самовар и вышел.

– Суровый какой барин, – прошептала Парашка, когда его шаги затихли в коридоре. – Это и есть постоялец?

Нюрка кивнула.

– А чего он так смотрел? Будто мы что натворили.