Страница 7 из 8
В один чугунок – рыбьи головы, хвосты, мелочь, которую возиться разделывать себе дороже, луковица целиком и холодная вода. Этот чугунок пойдет в печь на ночь, к утру бульон будет наваристый и душистый.
Во второй чугунок – желудки, сердечки, лук, гречку и отмокшие грузди. Он тоже простоит в печи до утра. Гречка протомится с грибами и потрохами, напитается и станет такой, какую из духовки не получишь: рассыпчатая, но каждое зернышко – мягкое, насквозь пропитанное вкусом.
Я выпрямилась, потянулась. Спина ныла. В печи тихо потрескивали угли.
Бисквит. Пора проверить. Тем более, что из печи уже тянуло тем теплым, чуть ванильным духом, по которому хорошая хозяйка не глядя определит готовность бисквитом. Я отодвинула заслонку. Да. Поднялся ровненько, без трещин, золотистый. Красота!
Я накрыла противень полотенцем, натянув его как следует, перевернула. Скатала рулет прямо на полотенце, чтобы не слипся – пока бисквит теплый, он послушный и мягкий, потом свернуть рулет будет сложнее.
Теперь немного подтопить печь – чтобы жар оставался ровным до утра. А пока прогорают поленья – настоящие – займусь кремом для рулета. Мне нужен крем муслин. Заварной плюс масло. Не такой жирный, как чисто масляный, но плотный и шелковистый. А из белков – крем для «коры», потому что полено будет березовым. Миску на край печи, в ровное мягкое тепло – и теперь уже пришлось взбивать как следует. Иначе потецет и будет лужа вместо коры.
Пока оба крема остывали, я подготовила пропитку. Развела патоку водой, прогрела, пока равномерно не разошлось. Плеснула пару ложек коньяку. По кухне поплыли такие ароматы, что впору себе плеснуть. Ничего, перебьюсь – спиртное только добавит усталости, а день снова был слишком длинный.
Оставалось только собрать. Остывший бисквит пытался свернуться обратно в рулет. Я сбрызнула его пропиткой – опять пригодилась кисточка из перьев. Ровным слоем намазала крем и свернула обратно. Белковый крем сверху, не слишком старательно разравнивая – кора. Теперь маком – поперечные полоски бересты.
Я отступила на шаг, критически разглядывая свое творение.
Неплохо бы еще мох. Так-то делается за пару минут в микроволновке. Но у меня ни микроволновки, ни зеленого красителя. Фиалку лучше не греть: нежный зеленый превратится в грязно-бурый. Так что обойдется Петр Алексеевич без мха. Одним поленом.
Оставалось только убрать его в холод, сгрести поближе к устью угли. Сунуть ухватом к дальней стене гречку – там температура как раз для долгого томления. Чуть поближе – чугунок с будущим бульоном для ухи, ему надо вариться, пусть и медленно. Закрыть печку. И можно с чистой совестью отправляться спать, что я и сделала.
Глава 5
Проснулась я оттого, что нечто мягкое и пушистое невыносимо щекотно прошлось по носу. Я мотнула головой. Щекотка не унялась. Я чихнула, открыла глаза – и обнаружила прямо перед носом беличью задницу. Луша сидела у меня на подушке и деловито водила хвостом по моему лицу.
– Ты это нарочно, – сказала я хриплым со сна голосом.
Луша развернулась ко мне мордой и ехидно цокнула. Разумеется, нарочно. А то бы я проспала до обеда, и кто тогда даст белке яблочко, орешки или семечки? Кто будет кормить постояльца и печь пряники?
– Умница. – Я погладила ее по спинке. Потянулась.
В комнате было темно. За окном – темно. Который час – не разобрать. Я нашарила на столе лучину, запалила ее от углей в печке. Как была, босиком, выглянула в коридор, где стояли напольные часы. Без пятнадцати шесть. Пора вставать, чтобы постоялец получил свой самовар вовремя.
Уже закрывая дверь в спальню, я сообразила, что стою босыми ногами на полу и они не успели закоченеть, пока я проверяла время.
Значит, девчонки не проспали печь на черной кухне. Надеюсь, и с большей частью уборки разобрались – я вчера слишком умаялась, чтобы проверять.
Одевшись, я спустилась по лестнице. Толкнула дверь и замерла на пороге.
Стол выскоблен добела, как и полы. Вся медная посуда начищена до блеска и идеальным строем выстроена на полках. На железных листах, прислоненных к печи, ни пятнышка ржавчины, только мутная желтая пленка, которую создает масло после прокаливания.
Обе девчонки спали на лавке у печи, ногами друг к другу. Нюрка – сжавшись в клубок и подложив руку под щеку. Парашка – на животе, вытянувшись во весь рост и свесив руку до пола.
Под рукой красовались башмаки. Латаные, деформированные от долгой носки; пряжки, держащие кожаные ремешки, проржавели. Но все же – башмаки.
Тетка. Больше некому. Сперва ворчала про дармоедок, а вечером, видать, порылась в своих сундуках.
Я подошла к печи, приложила ладонь к кирпичам. Теплые. Не горячие еще, но теплые ровно, по всей стене. Заглянула в топку – угли тлели, прикрытые золой. Девчонки, похоже, разделили ночь на вахты: одна спит, другая подбрасывает по полешку. Умницы. И без меня разобрались.
Теперь можно топить посмелее. Я положила пару поленьев на угли, приоткрыла поддувало. Огонь занялся охотно – печь уже дышала, стенки просохли и перестали «плакать».
Как ни старалась я действовать тихо, шум все же разбудил Нюрку. Она подпрыгнула, протирая глаза кулаком.
– Что ж вы, барыня, нас не разбудили! Парашка, вставай! Самовар ставить пора.
Вторая девчонка заворочалась, что-то мыча.
– Вставай, говорю! Кто рано встает, тому бог подает!
– Вы хоть поспали? – спросила я.
Нюрка замахала руками.
– Поспали, поспали, барыня, не извольте беспокоиться! Сейчас самовар поставим, вдвоем-то оно быстрее.
Оставив их просыпаться, я поднялась на кухню проведать свои чугунки. Будущая уха пахла как положено – густо, рыбно, с луковой сладостью. Гречка набухла, грибной дух мешался с мясным. И влаги в ней достаточно, чтобы не пересохла до вечера. Порядок.
Внизу стукнула дверь – девчонки вытащили на улицу самовар. Пора и мне заниматься завтраком.
Я подкинула дрова под котел, где всегда должен быть кипяток, подлила воду. Огонь загудел. Сунула в печь на угли кастрюлю с водой – котел когда еще прогреется, да и самовар раскочегарится не сразу, а начать утро с горячего чая – милое дело.
Шмыгая носом, я почистила и порезала лук, положила смальца на большую сковороду, пристроила все на плиту. Пусть чуть-чуть зазолотится и станет прозрачным. Сбросив луковые очистки в мусорное ведро, выглянула в окно.
Самовар на крыльце дымил как маленький пароход. Нюрка раздувала угли специальными мехами, Парашка подкладывала щепки. Вот обе выпрямились, гипнотизируя самовар: ждали, пока прогорит и перестанет дымить.
Среди белых заснеженных веток старой яблони мелькнуло серое пятно. Я даже моргнула – не почудилось ли в темноте зимнего утра. Нет, не почудилось. Луша – когда только успела выскочить! Белка, встав на четыре лапы, опустила голову, разглядывая что-то под-собой, а потом резко сиганула на ветку повыше. Ком снега обрушился аккурат на голову Нюрке. Та ахнула, задрала голову. Белка подпрыгнула еще раз – еще один снежок свалился на плечо Парашке. Девчонки переглянулись и рассмеялись.
Парашка зачерпнула снег, сжала как следует в руках – и запустила в подругу. Комок рассыпался в полете. Нюрка смешно сморщилась, стряхнула с лица снег и тоже подхватила пригоршню из сугроба. Через секунду обе швырялись снежками, визжа и хохоча, так что было слышно даже через закрытое окно.
Я отошла от него, смаргивая невесть откуда взявшиеся слезы.
От лука. Точно от лука, не проветрилась еще.
Завтрак и нам, и постояльцу я поставила одинаковый. Только для его завтрака я сунула в печь маленькую глиняную латку, как раз на одну порцию – в ней и подам. Нам – здоровенную и глубокую чугунную сковороду, чтобы на всех хватило. А пока готовится, можно начать чистить картошку. Только чай сперва заварю.
Девчонки ввалились на кухню румяные и довольные. Парашка несла самовар, Нюрка шла следом, все еще хихикая. Вот только руки у обеих были красные, замерзшие.
Луша спрыгнула с плеча Нюрки, устроилась на подоконнике.
Я плеснула им чая в две кружки.
– Берите, руки пока отогреете.
– Спасибо, барыня. – Нюрка обхватила кружку ладонями, поежилась. – Ух, хорош морозец!
Парашка поблагодарила тихо, не поднимая глаз. Застыла посреди кухни с кружкой в руках, будто не знала, куда себя деть. Подруга дернула ее за юбку, притягивая к лавке, где сидела сама.
Дверь открылась. Я повернулась, ожидая обнаружить тетку, но на пороге кухни стоял Громов. Одет, застегнут на все пуговицы, чисто выбрит, как и всегда, впрочем. В двадцать минут седьмого. Утра. Зимой, когда хочется закутаться в одеяло и, как медведь, спать, пока не выйдет солнце.
Я напряглась, готовясь услышать, что самовар не подали вовремя. Или что девчонки шумели во дворе. Или что-то еще, отчего пребывание в нашем доме станет чуть большим «испытанием».
Однако он молчал. Только оглядывал кухню с таким видом, будто ожидал, что пару дней назад, когда он тут появлялся, ему показали демоверсию, которая к нынешнему дню должна была превратиться в грязь и запустение.
Будто искал, к чему придраться, и не находил.
Девчонки, едва растворилась дверь, подскочили, склонились в поклоне. Я тоже опустила голову вместо приветствия. Громов вернул мне поклон. Все еще молча подхватил самовар и вышел.
– Суровый какой барин, – прошептала Парашка, когда его шаги затихли в коридоре. – Это и есть постоялец?
Нюрка кивнула.
– А чего он так смотрел? Будто мы что натворили.
– Он всегда так смотрит, – шепнула Нюрка. – Но ежели ничего не сказал, значит, доволен.
Тетка проснулась, когда я доставала из печи завтрак. Возникла в дверях с лицом мрачным, как грозовая туча на горизонте.
– Что ж вы меня не разбудили. – Голос не предвещал ничего хорошего. – Сами есть собрались, а меня…
– И тебя не обделим, тетушка, – улыбнулась я. – Сейчас постояльцу завтрак отнесу и все вместе за стол сядем.
– Так как же вас будить, барыня Анисья Ильинична, если вы вчера как муравей до поздней ночи работали, – простодушно заметила Нюрка. – Сколько муки в дом привезли, мы с барыней Дарьей Захаровной вдвоем насилу перетаскали. А потом с нами на черной кухне хлопотали допоздна. И квашни пропарили, и листы железные прокалили, да и нас научили заодно, как правильно. После такого грех не отдохнуть как следует.
– В гробу отдохну, – отрезала тетка.
Но лицо ее прояснилось: Нюркины слова польстили. Еще бы: не просто заметили старания – перечислили по пунктам, как заслуги перед отечеством. Тетка расправила плечи – и тут же поджала губы, будто испугавшись, что все увидят ее радость и скажут что-нибудь… этакое. Поэтому нужно притвориться, будто ничего особенного не произошло, и вообще, воспитывать молодежь – ее прямая обязанность, вот она и воспитывала весь вечер.
– Вы втроем вчера просто чудо сотворили на черной кухне, – сказала я, пристраивая на подносы завтрак для постояльца. – И ты меня просто спасла, тетушка, когда взялась за работницами приглядывать. Мне одной не разорваться было.
Тетка кашлянула. Разгладила складку на переднике.
– Ну, положим, Нюрка старалась, ничего худого сказать не могу. Парашка тоже хороша, руки откуда надо растут. Но без пригляда, это верно, толку бы не было.
Она уселась на лавку с видом полководца, заслуженно отдыхающего после победного сражения.
В прошлой жизни у меня на производстве висел плакат: «Доброе слово повышает производительность труда на тридцать процентов». Про тридцать процентов, может, и приврали, но суть верная. Окриком можно заставить симулировать бурную деятельность. Но стараться по-настоящему человек будет, только когда видит, что его действительно ценят.
Доброе слово и кошке приятно. А уж тетке, полжизни прожившей без единого доброго слова, и подавно. Мне же это ничего не стоит – только вовремя заметить и вслух назвать то, что она сделала.
Я отнесла завтрак постояльцу – постучалась в дверь, услышала из-за нее сухую благодарность и удалилась. Общаться с ним я желанием не горела.
Мы как раз успели спокойно позавтракать вчетвером, когда зазвенел колокольчик. Я забрала пустую посуду – постоялец не оставил ни крошечки. Что ж, продолжим «испытывать» его желудок. Я хихикнула про себя: а ведь можно отомстить изящнее любой пакости – просто откормить его до того, что пуговицы на мундире начнут отлетать как пули. Жаль только, что здесь дородного мужчину не стыдят, а уважают. Солидность, дескать, признак достатка.
Девчонки подхватились мыть посуду, не дожидаясь просьбы. Нюрка плеснула в лохань кипятку из котла, Парашка сгребла миски со стола. Действовали они слаженно, будто всю жизнь работали вместе.
Я смотрела на их руки в мыльной воде. Ладони у обеих широкие, мясистые – рабочие. У Нюрки цыпки начали подживать, у Парашки трещины закрылись корками за ночь, но сейчас снова откроются, чуть повозится в щелоке.
– Девочки, предлагаю разделение труда, – сказала я. – Нюрка в щелоке моет, Парашка ополаскивает, Нюрка потом после нее полотенцем протирает.
– А чего так? – удивилась Парашка. – Я могу и в щелоке, мне не впервой.
– Вижу, что не впервой, – кивнула я на ее руки. – Потому и говорю. Щелок в трещины заберется – к вечеру пальцы раздует, завтра ложку не удержишь. А мне завтра тесто месить, и ты мне нужна с рабочими руками, а не с култышками.
Других слов они пока не поймут. Может, потом научатся понимать и верить, что для кого-то они важны как люди, а не просто рабочие единицы. А может, и не стоит их к такому приучать. Жизнь длинная. Решат обе от меня уйти – и снова кривой Яшка или хозяйка, которая может выгнать на улицу посреди зимы девчонку в мокрой одежде.
Я мотнула головой. Не может такого быть, чтобы все вокруг сволочи и только я одна луч света в темном царстве. Я видела доктора, который не взял с тетки деньги за лечение моего обморока. Северских, у которых дома хотелось задержаться – так в нем было тепло. Графиня Стрельцова могла бы устроить скандал на весь город после теткиной выходки – но предпочла спустить ее на тормозах. Вряд ли все они обращаются с прислугой хуже, чем со скотом. И даже постоялец, хоть и вредничает, хоть и взялся учить меня грамоте потому, что подозревает невесть в чем, – однако кредиторов разогнал, согласился про тетку не болтать и пару дельных советов дал.
Так что пусть и девчонки привыкают к нормальному обращению. А вот мне должно быть стыдно: Нюрке гусиного жира купила среди прочего на рынке, а отдать не отдала. И мазь для Парашки собиралась сделать, но не сделала. Свалилась дрыхнуть вчера, пока они кухню надраивают.
Значит, сделаю сейчас. Не так уж много времени займет мелко порезать жир и поставить его в печь топиться. Процежу и, когда начнет остывать, добавлю немного меда и камфарной мази. Больше в местных условиях вряд ли можно сделать.
И, к слову, руки-то видно, а что внутри… Я ведь думала об этом, не собиралась подпускать Парашку к еде – и снова упустила из виду. Голова дырявая.
– Надо бы вас доктору показать, – сказала я вслух.
Обе ошарашенно уставились на меня.
– Зачем, барыня?
И, конечно же, тетка не могла не вмешаться:
– Опять деньги транжирить собралась?
Однако теткин вопрос повис в воздухе. Для меня ответ был очевиден, а девчонки его просто не услышали.
– Доктору? – переспросила Нюрка. – Что значит «показать», барыня?
– Чтобы он вас осмотрел, здоровы ли.
– Осмотрел? Мужчина?
Парашка побледнела и едва не выронила тарелку.
– Доктор на вас смотрит не как на девиц, а как на пациентов, – отрезала я. – У него таких десяток в день.
Девчонки переглянулись с видом «вот развратник».
– Тетушку недавно вон осматривал. И ничего. Здорова, и добродетель не пострадала.
Обе, будто сговорившись, уставились на Анисью.
– Чего вылупились? – вспыхнула Анисья. – Нечего на меня таращиться! Я – женщина честная, непотребств каких не допустила бы. Спросил, что болит, сердце послушал, пульс посчитал. Все! Навыдумывали себе, кому вы нужны на вас таращиться – почтенному женатому человеку!
Нюрка чуть расслабилась. Парашка – нет. Она молчала, глядя в мыльную воду. Потом спросила тихо, не поднимая глаз:
– А если скажет, что мы больные, барыня?
И замолчала. Не договорила. Не понадобилось – и так понятно, чем заканчивается фраза. «Вы нас тогда выгоните?»
