Ванька супится, вид виноватый. Смешной и трогательный. И я его не отдам никому и ни за что.
– Ну, ма. Мне скучно было. А с дядькой я не мог не разговаривать. Надо же мне было понять, что я его не до “акмнекзии” зашиб. Папа бы тоже не бросил дядьку в беде.
Я вздыхаю. Сил нет на то, чтобы сказать сыну, что папа его героический просто моя выдумка.
– Тебя теперь уволят, да?
– Нет, ну чтот ты, – горько выдыхаю. А что сказать? Что я сама уволюсь. Что нам с Ванькой придётся пока забыть про шоколадные шарики на завтрак и хоккейную секцию? Что я должна сказать сыну? Что я бегу с работы, которая нас кормит, потому что дядька, которого он вырубил – его папаша подонок?
– Далеко собралась, Дарья? – о, нет. Только не это. Противный издевательский голос начальницы настигает нас с Ванькой прямо у стеклянной раздвижной двери. А ведь свобода была так близка. – Твой рабочий день не закончен. Я тебя не отпускала. Хозяин приказал убрать его номер. Это твоя территория.
– Свет, ну пусть Лариска у него уберёт, – выдыхаю я, медленно поворачиваясь к питонихе. Лариска ей придумала кличку, которая невероятно подходит красотке. – Пожалуйста. Мне нужно сына отвести домой.
– Теть, мама не обманывает. У меня живот болит, – лучезарная улыбка Ванятки может растопить сердце любого, но не моей начальницы.
– И нога, наверное? – хмыкает Светлана. – У вас это заразное, похоже. Какая-то семейная хворь? Короче, Дарья. Я тебя не отпускаю.
– Тогда увольняй, – я ни за что не пойду убирать номер Дарова. Даже если меня расчленят, расфасуют по мешкам и раскидают по пентхаусу. Ни-за-что.
– Ма, ты чего. Нельзя увольняться. Нам денежки нужны, – шепчет Ванька.
– Не могу, – Светка скалится. Господи, да в чём дело? Она же уже полгода как спит и видит, как бы меня вышибить. – Ты же у нас мать одиночка.
– Тогда я сама увольняюсь, – что я творю. Ванюшка меня за руку дёргает. А я явно схожу с ума. Мне просто нужно сбежать отсюда, спрятаться. Ведь там, в чёртовом пентхаусе, залёг самый страшный хищник на нашей прекрасной планете. Он опаснее саблезубого тигра. Потому что он может отнять у меня самое дорогое, что есть на свете.
– Ну, твоё право. Но по договору ты обязана отработать две недели. Ты же не хочешь получить штрафы и судебные издержки. Игорь… – пауза. Господи. Он что, уже со Светланой наладил близкие контакты? Слишком близкие. Хотя, чему я удивляюсь. Это же Даров. Ни одной юбки не пропустит. Предатель и изменщик. – Владимирович приказал сразу в суд идти при несоблюдении, – на гелевых губах начальницы змеится улыбка. Переиграла и уничтожила. Что ж.
– Пентхаус надо убрать? Да без проблем, – тоже тяну в улыбке губы. – Прямо при постояльце?
– А, да нет. У господина Дарова через полчаса встреча в мэрии. Мальчика запри в комнате отдыха. А за час отнеси хозяину пластырь. И ещё… Ребёнку на работе делать нечего, учти. Прощаю в последний раз. И отбери у своего сына шайбу.
– А что, отнести пластырь некому больше?
– Игорь… Владимирович приказал, что это должна сделать мать малолетнего преступника. Кстати. Он ненавидит толстых баб по имени Дарья, – бросает в меня последний камень чёртова кукла. Самый болезненный. Самый убийственный.
– А я терпеть не могу зажравшихся павлинов, – бурчу я, признавая полное поражение. Ну ничего. Ничего.
– Ма, если ты увольняешься, у нас же не будет денежек на секцию, – Ванюшка почти плачет.
Я тащу его по коридору. Загибаясь от чувства бессилия и злости. Этот гад Даров чего добивается. Не мог же он догадаться… Страшная мысль выбивает из меня весь воздух и остатки здравого смысла и самообладания. Гад. Гад. И сын мой лишится мечты, и всё из-за этого мерзавца.
– Вань, всё будет хорошо. Ты только посиди тихо, ладно. Я быстро уберу номер, и поедем домой.
– И пластырь понесёшь? Хочешь, я отнесу? Я же виноват.
– Нет, – я аж взвизгиваю. Никаких больше контактов Ваньки и чёртова Дарова.
Через десять минут я стою у врат в царство тьмы. Точнее, у дверей номера Игоря. В дрожащих пальцах коробочка с пластырем. Поднимаю руку, чтобы постучать. Но у меня сейчас одно желание – сбежать.
Дверь распахивается так резко, что я не успеваю даже дотронуться до дерева кулаком. Он ждал меня. В засаде сидел. Лоб у Дарова похож на распухший синий мяч. Закусываю губу, чтобы истерично не захохотать.
– Знаешь, я тут подумал… – щерится мой самый странный кошмар.
– А есть чем? Не выбило шайбой остатки мозга? – господи, что я несу? Зачем его дразню?
– Зубастая щучка? Мне нравится. Тем более приятно будет мучить тебя целую неделю. Мне тут задержаться придётся. Мэр очень просил. Хочет меня в инвесторы. Предложения интересные есть.
– Мне зачем эта информация? – выгибаю бровь. Выгляжу, наверняка, как припадошная. – И кто тебе сказал, что я тебе позволю надо мной глумиться? Вали в свою сказку и делай мозг своей Жанке. Так, вроде, звали твою подружку дешёвую? Или она тебя бросила, Даров? Не выдержала твоего раздутого самолюбования. Как я её понимаю.
– Поэтому ты одна пацана воспитываешь? Потому что понимаешь, что богатые мужики бросают толстых дур, которые…
– Да пошёл ты, – я рычу, как медведица. Боль ослепляет. Боль и унизительное желание разрыдаться. Он меня бросил, потому что я толстая. И я не нужна была ему никогда. Он просто доказал своим друзьям, что я буду бегать за ним собачонкой. Поспорил и выиграл. А я… Я просто идиотка. – Ненавижу тебя.
– Жаль. Но придётся тебе терпеть. Потому что теперь ты моя рабыня.
– Шшшшто? – я аж присвистываю от такой наглости. – Ты…
– Или ты хочешь, чтобы я заяву накатал о причинении телесных? Что будет тогда? Твоего сопляка поставят на учёт в ПНД. Тебя замордуют соцслужбы за неисполнение родительских обязанностей. Работы я тебя лишу с волчьим билетом. Поверь, всё в моих силах.
– Ну ты и… Да ничего ты не сделаешь.
– Хочешь проверить? – он щурится, а мне хочется умереть. Он не врёт и не пугает. Он хочет полного моего подчинения.
– Игорь, за что ты меня так ненавидишь?
– Я? Да брось. Действительно, за что мне тебя ненавидеть? Глупости какие. Я тебя повышаю даже. По документам ты будешь моей личной ассистенткой. Потом старшей смены сделаю, когда уеду. Я парень не злопамятный. Ещё и шлем нормальный твоему пацану куплю, раз его папаша не в состоянии обеспечить свою семью.
– У нас нет папаши, – выдавливаю я слова, сквозь сжавшиеся связки.
– А что так? Сбежал? Как я его понимаю. Так что, Дарья? Рабыней неделю или шикарные аттракционы, описанные мной ранее?
– Какой же ты скот.
– О, да, детка. Но… Ничего личного. Мне просто психолог рекомендовал развлекаться больше.
Глава 6
Игорь Даров
Зачем я остался? Явно чертов беззубый пацан вышиб шайбой из моей черепушки большую часть моего невероятно острого ума. А психолога я точно своего растерзаю, когда вернусь домой. Вытрясу из него душу. Потому что его советы просто верх циничного какого-то садизма.
Я ведь ненавижу эту толстую дуру, которая стоит сейчас так близко, с дурацким пластырем в руке. Пластырь детский, судя по коробочке, на которой нарисованы медведи в хоккейной форме. И мне бы надо её прогнать. Но я не хочу.
– Ты как был скотом, так им и остался, – морщится Дашка. Дашка-чебурашка. Она не права. Я не был скотом. Она меня им сделала. Оскотинился я после её предательства. Стал циничным и мерзким.
– Ну ты-то у нас колокольчик полевой, – морщусь, когда она дотрагивается пальцами до раны на моем лбу. По коже словно волны тока проходят. И это совсем не боль, а давно забытое чувство её прикосновений. Лёгких, почти невесомых. Я уж и забыл, как оно бывает. – Подуй, а?
– Ага, щаз. Я не дую шантажистам на раны. И возиться с тобой у меня нет ни времени, ни желания, – колючая она, как кактус, который я подарил ей на первом свидании. Господи, это было так давно, что я уже и не вспомнил бы про глупый подарок. Всплыло в памяти. Точно её беззубый сопляк мне стряхнул что-то в мозгу.
– Я похож на мальчика волшебника со шрамом на лбу? – ухмыляюсь я. Лоб пульсирует болью. И Дашка задумчиво губами шевелит.
– Лоб шить надо. Пластырем я тебе только рот твой поганый могу залепить. Слушай, отпусти ты меня. Возьми вон Светку в помощницы. Я очень плохая рабыня.
Вот сейчас. Самый лучший момент послать её к чертям собачьим. Шанс. И я…
– Ничего, постараешься стать лучшей рабыней. В твоих интересах, – шанс я свой упускаю. Дурачина-простофиля. Надо было дать ей пендаля под толстый зад. Она же всегда была не в моем вкусе. Неуклюжая. Вся какая-то округлая, конопатая. Косолапила, как медвежонок. Заучка очкастая. Ну да, я поспорил с парнями, что она в меня втюрится и будет за меня учиться, пока я гоняю шайбу. Думал, будет легко её подчинить. Ошибся. Она меня переиграла и уничтожила. Она меня согнула в бараний рог. Теперь моя очередь.
– Учти, все твои прихоти выполнять не стану, – упрямство в её глазах это вечное дурное. Дрянь такая. Бесит.
– То, о чём ты мечтаешь, детка, я не стану просить. Не люблю места общего пользования. Для плотских утех я найду что-то более приемлемое. Баб красивых вокруг валом. Светку вон приласкаю. Она не против, – в голове мутится от злости. Рот открываю, чтобы заорать, потому что пластырь она мне прилепляет с хлопком. Боль такая, что из глаз искры. Даже завопить не получается. Хриплю, как туберкулезник. – Сука.
– Вот и вали к Светке. А от нас с Ваней отстань. Кобель, – щурится эта дура. Черт, лоб разламывается. Меня в мэрии ждут, а я похож на бомжа из подворотни. И во всём виновата эта гадина и её личинос беззубый.
– Я тебя… – шиплю, глядя, как она спокойно идёт к выходу из номера. – В бараний рог… Я тебя… Не отпускал. Ты будешь подчиняться.
Она что мне показывает? Она палец мне… Ооооо…
– Шапку мне найди, меня в мэрии ждут.
– Шапку? Слушай, Даров, ты никогда умом не блистал. Но сегодня просто бьёшь все свои рекорды.
– Лоб прикрыть. Не могу же я с синим лбом ехать к мэру, – сил нет уже даже исходить ядом.
Она уходит молча. Я валюсь на чертову сердечную кровать. Вот не могу понять, кто-кого? По ощущениям я проиграл. По её реакции… Она боится, и это ужасно вкусная её эмоция.
– Арфы нет, возьмите бубен, – вредный голос Дарьи заставляет меня вздрогнуть. Когда она успела вернуться.
– Тебя стучать не учили?
– Рабыни не стучат, о лучезарный, – в меня летит чертов красный дешманский шлем пацана, похожий на расплющенный таз. – Будешь просто неотразим.
– Ты издеваешься? – рычу, как зверь.
– Ну что вы, господин, я выполняла ваши поручения. Нет шапок сейчас. Не сезон. Или шлем, или поварской колпак. Я подчинилась, как вы велели. А теперь, простите. Рабочий день мой подошёл к концу. Договора на оказание услуг рабыни у нас с вами пока нет. Так что… Счастливо вам сходить на приём.
– Дарья, – повышаю голос. В голове рвутся петарды. Весёлые такие, искристые.
– Игорь, правда. Зачем тебе это? – она устала. И этот налёт стервозности – просто маска, за которой она прячется. Жалко мне её? А ей меня было жалко? Злость пульсирует в крови. – Почему ты надо мной глумишься? Я ведь ничего дурного не сделала. Просто уволь меня. Пожалуйста.
Она издевается? Она не сделала. Да она меня выпотрошила, освежевала наживо семь лет назад. Я чуть в себя пришёл. Еле выкарабкался. До сих пор к мозгоправу хожу чаще, чем на работу. Я ненавижу её. Ненавижу. Видеть не могу. Но и отпустить нет сил.
– Нет, – щерюсь до боли в челюсти. – На сегодня свободна. Попробуй не вернуться. Выполню все свои обещания про соцслужбы и ПНД. Власть давай. И ещё. Ещё раз позволишь себе вести себя так, как сегодня, накажу. Опа. Вывел. В глазах Дашки злые слёзы. Боже. Кайф какой. АП мой психолог не такое уж и фуфло. Настроение летит стрелой вверх. – И Светульку мне пришли. Что-то захотелось расслабиться.
Она влетает из номера пулей. Дура чертова. Сама виновата. Только она виновата во всём. Хватаю со стола мерзкую фигурку: два тела, слипшихся в экстазе. Безвкусица ужасная. Кич. С грохотом бросаю ее в стену. При мысли о силиконовой управляющей отеля меня тошнит. Я гоню прочь ощущения от прикосновений гадины Дашки. Да что со мной такое?
Глава 7
Дарья
– Это что? Шарики шоколадные? На ужин? Правда? И сок из коробочки? Ух ты, – таращит глазёнки мой маленький сын. У него глаза отца. Только не злые. Чистые и удивлённые. И я не знаю, как его спасти и укрыть от ненужной правды, которая вот-вот вырвется наружу. Права была Томка. Зря я врала Ваньке о героизме его отца.
– Ма, ты же говорила, что у меня попа слипнется от такого. Что это даже на завтрак кушать нельзя.
– Иногда можно. Ешь, пока дают, – хмыкает Томка, доставая из ящика любимую Ванюшкину ложку с медвежонком. – Не угодишь на тебя. И за что, скажи, дорогая, такие плюшки беззубому хоккеисту? – переводит на меня пытливый взгляд подруга.
– А я дядьку сегодня вырубил противного. Прямо шайбой в лоб, – набив полный рот вредной вкусняшкой, бубнит Ванятка. – У него такая шишара выросла, как у Хеллбоя. Только одна и посередине. Прямо вот тут, – в лобик тычет пальчиком мой сын.
– Козла? – спрашивает Томка, когда Ванька, заглотив свой ужасный ужин, уносится в детскую, откуда тут же разносятся звуки его любимого мультфильма.
– Что?
– Я говорю: твой сын вырубил своего папашу? – щурит ясные очи подруга. – Ты всё-таки поволокла его с собой на работу?
– А куда мне деваться было, – выдыхаю я. Ну да, я дура. Я сама нажила проблем и себе, и сыну. Но… – Хотела как лучше.
– Вышло как всегда, – говорит Томка истинную правду.
– Он сказал, что напишет заявления. Что Ваньку у меня отберут, потому что мать я такая же, как и человек-женщина. Что сделает так, что моего мальчика поставят на учёт. И он станет уголовником. Том, мы уедем, наверное. У меня домик остался от бабушки, ну помнишь… Пересидим там. Ну не будет же он искать меня? Он же просто решил поглумиться.
– Ага. Давай. Лиши сына мечты. Где он там в деревне станет хоккеистом? Будет хвосты крутить коровам. Знаешь, лучше уголовник, чем алкаш-тракторист. И сама превратись в колхозницу, которая от каждого шороха трястись начинает. Ты вот мне объясни, Даша. Я не понимаю. Ведь это он тебе изменил. Он сбежал, поступив как трус. Почему ты-то чувствуешь вину какую-то? Почему ты должна бежать? Он козёл. И как юрист тебе говорю – хрен у него что получится. Ты прекрасная мать. Ваня – обычный ребёнок. В саду характеристики только положительные. Дома у вас порядок. Никто не сможет забрать у тебя сына. Никто…
– Даже родной отец? У которого куча денег, связей и возможностей? – выдыхаю я то, чего боюсь больше всего на свете. – Я боюсь, Томка.
– Чего? Откуда бы ему узнать? Ты же ему не расскажешь? Я точно буду как рыба молчать. А больше никто не знает.
– Никто, – шепчу я тихо. Но я-то знаю. И этого достаточно. Он же его копия. Надо быть дураком или слепцом… – И ты права. Я просто завтра не пойду на работу. Позвоню Жанне. Пусть мне больничный выпишет на эту чёртову неделю. Никто не может меня заставить работать больной.
– Наконец-то. Да здравствует разум, – Томка поднимает бокал с молоком, словно чокнуться собирается с воздухом. – А я пока позвоню Эдичке. Ну… Короче, он полицейский. Мы с ним познакомились в суде, когда я документы туда относила. Эдик – капитан. Ну, в общем…
Я не буду рабыней Дарова. Снова суну голову в песок и всю неделю буду задорно торчать задом к небу. Он уедет раньше, не получив желаемого. А я…
– Больничный тебе будет уже с сегодняшнего дня. По поводу угроз твоего хмыря – там есть, конечно, возможность, что он создаст тебе проблемы. У него телесные, Эдичка сказал. Не дай бог сотряс. Зная Ванькины умения, не удивлюсь. Если снимет побои, может, конечно, нагадить. Но я попросила Эдика. Он руку будет на пульсе держать. Справимся.
Справимся. Я сижу, уставившись в одну точку. Он меня предал. Он мне изменил. Он сбежал.
– Одни проблемы от тебя, Даров, – стону я про себя.
– Ма, там в дверь звонят, – Ванюшка влетает в кухню, как вихрь. – Я спросил, кто там. Но мне не ответили. А до глазка я не достаю. Тома на мою табуреточку поставила сумку. Я её снять не смог.
– Кого там принесло, – вздыхаю я. Томка снова с кем-то по телефону болтает. Иду в прихожую. Поворачиваю в замке ключ бездумно, словно под гипнозом.
– А меня ругаешь, если я в глазок не смотрю, – радостным голосом учит мать жизни сын. Но я почти его не слышу, потому что…
– Телефон я тебе не разрешал отключать, – Даров. Господи, какого лешего? Как он… – Я в гости, если что. Хочу чаю и яичницу. В гостинице её готовят препоганейше. Ты же не хочешь, чтобы я сдох от язвы. Хотя, судя по взгляду, смерти ты мне желаешь лютой, я ведь прав?
– А я не приглашала, – игнорирую идиотский вопрос, глядя на самую ужасную ошибку в своей жизни. – Зачем приехал?
– Шлем вернуть. Он мне мал. Кстати, в мэрии мой лук оценили. Я был самый модный там, – ухмыляется Даров. Но глаза его при этом остаются ледяными и колючими. – И напомнить, что ты на меня работаешь.
