– Зачем? – напрягаюсь. В глазах пацана появляется злой блеск. Или это мне глючит от сотрясения мозга.
– Я в кино видел, что у некоторых дяденек от удара по голове случается эта, как ее, “анмкнезия”. Вот. У тебя нет такого?
– Нет.
– Жалко, – супится гном.
– И ты решил меня ещё раз оглушить? Слышь, пацан, уголовником вырастешь.
– Вот и крестная мне говорит, что из слишком умных детей ничего хорошего не вырастает, ага. Но из меня вырастет. Я маме обещал, что стану хоккеистом. Чтобы папа мог мной гордиться.
– И где твой папа? – черт, зачем мне эта информация? Лежу на полу и болтаю с сопляком, который меня чуть не убил.
– Мой папа герой. Он погиб на Эвересте, когда спасал тетеньку-альпинистку. Вот, – кривит губешки мальчик. Понятно, ещё один сын полярника-космонавта.
Снова пытаюсь встать. На этот раз успешно. Голова кружится, как на карусели. Пацан мелкий, как гном. Но удар поставлен. Ему бы потренироваться… Черт, какое мне дело до чужого сопляка.
– Вань, слушай, я тут тебе… – кажется, потолок качается. Голос знакомый, родной. Пол под ногами ходуном ходит. Это она. Стоит в дверях с бананом в руке. – Какого… Вы… Какого черта вы делаете в служебном помещении? – голос Дашки звучит напуганно? Нет, она сердита, как кошка.
– Мамочка, ты плохое слово сказала, – мальчишка улыбается. – А дядя уже уходит.
– Мамочка, значит, – щурюсь я. – Плохая ты мамочка. Сына оставила одного. Он чуть мою гостиницу не развалил. Мою. И я могу быть в ней где угодно.
– Мама хорошая, – выступает вперёд пацан. У меня предчувствие, что теперь он меня отработает клюшкой. Защитник, блин.
– А вот это точно, – хмыкаю я. – Иначе бы не приехал в эту богадельню. И не получил бы в лоб шайбой. Слушай. А геройский папаша всё-таки свалил? Неужели не оценил твою жертвенность? А пацан-то от него, или у тебя ещё были те, кто тебя попользовал и бросил?
– Да пошёл ты, – шипит Дашка. – Увольняй меня. Лучше с голоду сдохнуть, чем под твоим началом…
– Правильно, ты снова под другого поднырнешь. Натура у тебя такая б…
Да что ж такое-то? У меня морда что, казённая что ли? Бананом, по мордасам. Давлюсь последним словом.
– Мамочка, а я его шайбой ухайдокал. Прямо в лоб. Мало…
– Пойдём, Ванька. Господи, откуда ты слов таких набрался?
– Тётя Тома научила. Мам, а ты что, этого дядьку знаешь?
Глава 5
Дарья
– Видала у него татушку, ма? Вот тут, на плече, – Ванятка тычет пальчиком на свою ключицу, восторженно сияя глазенками. – Там бульдо с зубками. Видала? Дядька тоже хоккей любит. Это нашей городской команды талисман, эта собака.
Видала. Даже помню, как Игорь её набил. И почему тоже помню. После травмы. Он сломал ключицу, я буквально заставила его поехать в травмпункт. Под клыком у татушного булдога рваный старый шрам. Зашили плохо разодранную кожу.
Я всё помню. До мельчайших деталей. Лучше бы забыла. Дура. Ребёнка своего сама отволокла в пасть проклятого бульдога.
– Татушку не видала. Зато видела, как ты разговаривал с незнакомым мужчиной. Сколько раз я тебе говорила, что нельзя болтать не пойми с кем, – господи, ну вот зачем я. Ванька ни в чём не виноват. Он просто ребёнок. И злюсь я сейчас совсем не на него, а на себя. – Вань, ну когда уже ты станешь слушаться? Я же просила шайбу не брать.
Ванька супится, вид виноватый. Смешной и трогательный. И я его не отдам никому и ни за что.
– Ну, ма. Мне скучно было. А с дядькой я не мог не разговаривать. Надо же мне было понять, что я его не до “акмнекзии” зашиб. Папа бы тоже не бросил дядьку в беде.
Я вздыхаю. Сил нет на то, чтобы сказать сыну, что папа его героический просто моя выдумка.
– Тебя теперь уволят, да?
– Нет, ну чтот ты, – горько выдыхаю. А что сказать? Что я сама уволюсь. Что нам с Ванькой придётся пока забыть про шоколадные шарики на завтрак и хоккейную секцию? Что я должна сказать сыну? Что я бегу с работы, которая нас кормит, потому что дядька, которого он вырубил – его папаша подонок?
– Далеко собралась, Дарья? – о, нет. Только не это. Противный издевательский голос начальницы настигает нас с Ванькой прямо у стеклянной раздвижной двери. А ведь свобода была так близка. – Твой рабочий день не закончен. Я тебя не отпускала. Хозяин приказал убрать его номер. Это твоя территория.
– Свет, ну пусть Лариска у него уберёт, – выдыхаю я, медленно поворачиваясь к питонихе. Лариска ей придумала кличку, которая невероятно подходит красотке. – Пожалуйста. Мне нужно сына отвести домой.
– Теть, мама не обманывает. У меня живот болит, – лучезарная улыбка Ванятки может растопить сердце любого, но не моей начальницы.
– И нога, наверное? – хмыкает Светлана. – У вас это заразное, похоже. Какая-то семейная хворь? Короче, Дарья. Я тебя не отпускаю.
– Тогда увольняй, – я ни за что не пойду убирать номер Дарова. Даже если меня расчленят, расфасуют по мешкам и раскидают по пентхаусу. Ни-за-что.
– Ма, ты чего. Нельзя увольняться. Нам денежки нужны, – шепчет Ванька.
– Не могу, – Светка скалится. Господи, да в чём дело? Она же уже полгода как спит и видит, как бы меня вышибить. – Ты же у нас мать одиночка.
– Тогда я сама увольняюсь, – что я творю. Ванюшка меня за руку дёргает. А я явно схожу с ума. Мне просто нужно сбежать отсюда, спрятаться. Ведь там, в чёртовом пентхаусе, залёг самый страшный хищник на нашей прекрасной планете. Он опаснее саблезубого тигра. Потому что он может отнять у меня самое дорогое, что есть на свете.
– Ну, твоё право. Но по договору ты обязана отработать две недели. Ты же не хочешь получить штрафы и судебные издержки. Игорь… – пауза. Господи. Он что, уже со Светланой наладил близкие контакты? Слишком близкие. Хотя, чему я удивляюсь. Это же Даров. Ни одной юбки не пропустит. Предатель и изменщик. – Владимирович приказал сразу в суд идти при несоблюдении, – на гелевых губах начальницы змеится улыбка. Переиграла и уничтожила. Что ж.
– Пентхаус надо убрать? Да без проблем, – тоже тяну в улыбке губы. – Прямо при постояльце?
– А, да нет. У господина Дарова через полчаса встреча в мэрии. Мальчика запри в комнате отдыха. А за час отнеси хозяину пластырь. И ещё… Ребёнку на работе делать нечего, учти. Прощаю в последний раз. И отбери у своего сына шайбу.
– А что, отнести пластырь некому больше?
– Игорь… Владимирович приказал, что это должна сделать мать малолетнего преступника. Кстати. Он ненавидит толстых баб по имени Дарья, – бросает в меня последний камень чёртова кукла. Самый болезненный. Самый убийственный.
– А я терпеть не могу зажравшихся павлинов, – бурчу я, признавая полное поражение. Ну ничего. Ничего.
– Ма, если ты увольняешься, у нас же не будет денежек на секцию, – Ванюшка почти плачет.
Я тащу его по коридору. Загибаясь от чувства бессилия и злости. Этот гад Даров чего добивается. Не мог же он догадаться… Страшная мысль выбивает из меня весь воздух и остатки здравого смысла и самообладания. Гад. Гад. И сын мой лишится мечты, и всё из-за этого мерзавца.
– Вань, всё будет хорошо. Ты только посиди тихо, ладно. Я быстро уберу номер, и поедем домой.
– И пластырь понесёшь? Хочешь, я отнесу? Я же виноват.
– Нет, – я аж взвизгиваю. Никаких больше контактов Ваньки и чёртова Дарова.
Через десять минут я стою у врат в царство тьмы. Точнее, у дверей номера Игоря. В дрожащих пальцах коробочка с пластырем. Поднимаю руку, чтобы постучать. Но у меня сейчас одно желание – сбежать.
Дверь распахивается так резко, что я не успеваю даже дотронуться до дерева кулаком. Он ждал меня. В засаде сидел. Лоб у Дарова похож на распухший синий мяч. Закусываю губу, чтобы истерично не захохотать.
– Знаешь, я тут подумал… – щерится мой самый странный кошмар.
– А есть чем? Не выбило шайбой остатки мозга? – господи, что я несу? Зачем его дразню?
– Зубастая щучка? Мне нравится. Тем более приятно будет мучить тебя целую неделю. Мне тут задержаться придётся. Мэр очень просил. Хочет меня в инвесторы. Предложения интересные есть.
– Мне зачем эта информация? – выгибаю бровь. Выгляжу, наверняка, как припадошная. – И кто тебе сказал, что я тебе позволю надо мной глумиться? Вали в свою сказку и делай мозг своей Жанке. Так, вроде, звали твою подружку дешёвую? Или она тебя бросила, Даров? Не выдержала твоего раздутого самолюбования. Как я её понимаю.
– Поэтому ты одна пацана воспитываешь? Потому что понимаешь, что богатые мужики бросают толстых дур, которые…
– Да пошёл ты, – я рычу, как медведица. Боль ослепляет. Боль и унизительное желание разрыдаться. Он меня бросил, потому что я толстая. И я не нужна была ему никогда. Он просто доказал своим друзьям, что я буду бегать за ним собачонкой. Поспорил и выиграл. А я… Я просто идиотка. – Ненавижу тебя.
– Жаль. Но придётся тебе терпеть. Потому что теперь ты моя рабыня.
– Шшшшто? – я аж присвистываю от такой наглости. – Ты…
– Или ты хочешь, чтобы я заяву накатал о причинении телесных? Что будет тогда? Твоего сопляка поставят на учёт в ПНД. Тебя замордуют соцслужбы за неисполнение родительских обязанностей. Работы я тебя лишу с волчьим билетом. Поверь, всё в моих силах.
– Ну ты и… Да ничего ты не сделаешь.
– Хочешь проверить? – он щурится, а мне хочется умереть. Он не врёт и не пугает. Он хочет полного моего подчинения.
– Игорь, за что ты меня так ненавидишь?
– Я? Да брось. Действительно, за что мне тебя ненавидеть? Глупости какие. Я тебя повышаю даже. По документам ты будешь моей личной ассистенткой. Потом старшей смены сделаю, когда уеду. Я парень не злопамятный. Ещё и шлем нормальный твоему пацану куплю, раз его папаша не в состоянии обеспечить свою семью.
– У нас нет папаши, – выдавливаю я слова, сквозь сжавшиеся связки.
– А что так? Сбежал? Как я его понимаю. Так что, Дарья? Рабыней неделю или шикарные аттракционы, описанные мной ранее?
– Какой же ты скот.
– О, да, детка. Но… Ничего личного. Мне просто психолог рекомендовал развлекаться больше.
Глава 6
Игорь Даров
Зачем я остался? Явно чертов беззубый пацан вышиб шайбой из моей черепушки большую часть моего невероятно острого ума. А психолога я точно своего растерзаю, когда вернусь домой. Вытрясу из него душу. Потому что его советы просто верх циничного какого-то садизма.
Я ведь ненавижу эту толстую дуру, которая стоит сейчас так близко, с дурацким пластырем в руке. Пластырь детский, судя по коробочке, на которой нарисованы медведи в хоккейной форме. И мне бы надо её прогнать. Но я не хочу.
– Ты как был скотом, так им и остался, – морщится Дашка. Дашка-чебурашка. Она не права. Я не был скотом. Она меня им сделала. Оскотинился я после её предательства. Стал циничным и мерзким.
– Ну ты-то у нас колокольчик полевой, – морщусь, когда она дотрагивается пальцами до раны на моем лбу. По коже словно волны тока проходят. И это совсем не боль, а давно забытое чувство её прикосновений. Лёгких, почти невесомых. Я уж и забыл, как оно бывает. – Подуй, а?
– Ага, щаз. Я не дую шантажистам на раны. И возиться с тобой у меня нет ни времени, ни желания, – колючая она, как кактус, который я подарил ей на первом свидании. Господи, это было так давно, что я уже и не вспомнил бы про глупый подарок. Всплыло в памяти. Точно её беззубый сопляк мне стряхнул что-то в мозгу.
– Я похож на мальчика волшебника со шрамом на лбу? – ухмыляюсь я. Лоб пульсирует болью. И Дашка задумчиво губами шевелит.
– Лоб шить надо. Пластырем я тебе только рот твой поганый могу залепить. Слушай, отпусти ты меня. Возьми вон Светку в помощницы. Я очень плохая рабыня.
Вот сейчас. Самый лучший момент послать её к чертям собачьим. Шанс. И я…
– Ничего, постараешься стать лучшей рабыней. В твоих интересах, – шанс я свой упускаю. Дурачина-простофиля. Надо было дать ей пендаля под толстый зад. Она же всегда была не в моем вкусе. Неуклюжая. Вся какая-то округлая, конопатая. Косолапила, как медвежонок. Заучка очкастая. Ну да, я поспорил с парнями, что она в меня втюрится и будет за меня учиться, пока я гоняю шайбу. Думал, будет легко её подчинить. Ошибся. Она меня переиграла и уничтожила. Она меня согнула в бараний рог. Теперь моя очередь.
– Учти, все твои прихоти выполнять не стану, – упрямство в её глазах это вечное дурное. Дрянь такая. Бесит.
– То, о чём ты мечтаешь, детка, я не стану просить. Не люблю места общего пользования. Для плотских утех я найду что-то более приемлемое. Баб красивых вокруг валом. Светку вон приласкаю. Она не против, – в голове мутится от злости. Рот открываю, чтобы заорать, потому что пластырь она мне прилепляет с хлопком. Боль такая, что из глаз искры. Даже завопить не получается. Хриплю, как туберкулезник. – Сука.
– Вот и вали к Светке. А от нас с Ваней отстань. Кобель, – щурится эта дура. Черт, лоб разламывается. Меня в мэрии ждут, а я похож на бомжа из подворотни. И во всём виновата эта гадина и её личинос беззубый.
– Я тебя… – шиплю, глядя, как она спокойно идёт к выходу из номера. – В бараний рог… Я тебя… Не отпускал. Ты будешь подчиняться.
Она что мне показывает? Она палец мне… Ооооо…
– Шапку мне найди, меня в мэрии ждут.
– Шапку? Слушай, Даров, ты никогда умом не блистал. Но сегодня просто бьёшь все свои рекорды.
– Лоб прикрыть. Не могу же я с синим лбом ехать к мэру, – сил нет уже даже исходить ядом.
Она уходит молча. Я валюсь на чертову сердечную кровать. Вот не могу понять, кто-кого? По ощущениям я проиграл. По её реакции… Она боится, и это ужасно вкусная её эмоция.
– Арфы нет, возьмите бубен, – вредный голос Дарьи заставляет меня вздрогнуть. Когда она успела вернуться.
– Тебя стучать не учили?
– Рабыни не стучат, о лучезарный, – в меня летит чертов красный дешманский шлем пацана, похожий на расплющенный таз. – Будешь просто неотразим.
– Ты издеваешься? – рычу, как зверь.
– Ну что вы, господин, я выполняла ваши поручения. Нет шапок сейчас. Не сезон. Или шлем, или поварской колпак. Я подчинилась, как вы велели. А теперь, простите. Рабочий день мой подошёл к концу. Договора на оказание услуг рабыни у нас с вами пока нет. Так что… Счастливо вам сходить на приём.
– Дарья, – повышаю голос. В голове рвутся петарды. Весёлые такие, искристые.
– Игорь, правда. Зачем тебе это? – она устала. И этот налёт стервозности – просто маска, за которой она прячется. Жалко мне её? А ей меня было жалко? Злость пульсирует в крови. – Почему ты надо мной глумишься? Я ведь ничего дурного не сделала. Просто уволь меня. Пожалуйста.
