У печи сидел отец. Сгорбившись, он подбрасывал поленья в топку. Рыжие отблески огня выхватывали из полумрака морщинистое лицо, делая его грубоватые черты еще суровее и резче.
На деревянной лавке у стены дремала мать. Выцветший платок сполз на плечи, обнажая раннюю седину в волосах. К ее груди прижималась трехлетняя Любава, слабая и худенькая, будто тростинка.
Два младших брата, Владимир и Ярослав, подбившись друг к другу под одним стеганым одеялом, тихо посапывая на соломенном тюфяке. Такие же два тюфяка лежали чуть поодаль — для Миры и Дамира. Лежанка родителей находилась у другой стороны печи, ближе к теплу.
Когда тяжелая дверь с надсадным стоном захлопнулась, Дарина вскинулась, точно почуявшая опасность лань. Она бережно переложила Любаву, подперев ее свернутым покрывалом, и поднялась, оправляя платье. Взгляд матери полоснул по вошедшим.
— Явились, — с облегчением выдохнула женщина, но тут же нахмурила темные брови. — И где же вас так долго носило?
— Мы в город ходили, — Дамир опустил голову, пряча глаза под пшеничными вихрами.
Больше объяснять ничего не стал, потому что знал: врать приютившей его женщине бесполезно.
Дарина правду все равно увидит. Таков уж у нее удел — распознавать кривду, даже не глядя в глаза.
Её дар проснулся в двадцать один год, как и у большинства людей в аскарской империи, но в деревне это умение мало кому было в радость. В хозяйстве проку от него почти не находилось, зато ссоры порой вспыхивали сильнее, чем огонь в печи.
Дары у простого люда открывались разные. Мужчинам чаще выпадала могучая сила или выносливость — тянуть плуг дольше других, рубить лес сутками, работать без отдыха и сна. Женщинам доставалась чуткость к земле. Посеянные их руками семена пробивались сквозь слой вулканического праха и быстрее набирали рост.
Встречались и целители, чувствующие хворь в теле, предвестники пепельных бурь, охотники с чутьём на зверя. Но самыми редкими и ценными считались хранители тепла — те, кто умел удерживать жар в очаге даже в самые лютые морозы.
А вот знать получала дары иного толка.
Их слово действовало, как приказ, заставляя собеседника склонять голову против собственной воли. Одного взгляда хватало, чтобы торгаш сбросил цену или воин опустил меч.
В военной верхушке чаще других пробуждались силы, делающие тело крепче железа. Сталь не брала их кожу, а яд не оставлял следа в крови.
У иных дар проявлялся в клятвах, ложившихся на других тяжким ярмом, и нарушивший обет обрекал себя на нужду или безумие.
Такие умения не согревали и не кормили. Они множили богатство и власть, стягивали петлю на шее простого люда и выжигали из него остатки свободы.
Дарина же унаследовала силу бесполезную в быту и тяжёлую для сердца. Родан, её муж, не раз ворчал, что лучше бы жене досталось умение спасать урожай, чем способность различать кривду в каждом слове.
Дамир слушал эти разговоры с каменным лицом, но втайне горел несбыточной мечтой. Он не желал крестьянской выносливости и богатырской силы. В своих грезах он становился невидимым и неуловимым, способным просачиваться сквозь заслоны стражи и грабить тех, кто воздвиг свои дворцы на человеческом горе.
Мира лишь горестно качала головой, понимая, что дары никогда не выходят за пределы выживания. Мир будто нарочно держал их в узде, не позволяя подняться выше нужды и хлеба насущного.
Девушка сняла плащ и повесила его на торчащий из стены гвоздь. Затем обернулась к Дамиру и без лишних слов сняла с его плеча увесистую сумку.
— Давай сюда, — коротко бросила она.
Парень с кривой ухмылкой развёл руками, но спорить не стал. Сумка мягко бухнулась на стол, и в полумраке загремела добыча.
Мира развязала узлы и выложила всё, что удалось стащить: круглую головку сыра, три грубые лепёшки, два мешочка с сушёной фасолью и несколько налитых яблок, на кожице которых блестела тонкая дымка пыли. Туда же упал и тяжелый мешочек с монетами, гулко звякнув в повисшей тишине.
Родан поднялся и тяжелой поступью приблизился к столу. Он задержал взгляд на дочери, затем на приёмыше.
Лицо его оставалось суровым и хмурым, а в движениях сильных мозолистых рук проскользнула непривычная осторожность, когда он придвинул к себе еду, словно опасаясь, что добыча обернётся дымом и исчезнет.
Тихо охнув, Дарина приблизилась к мужу и потянулась к столу. Суетливо раскрыла мешочек, монеты одна за другой посыпались в раскрытую ладонь. На миг в её глазах вспыхнул слабый огонёк надежды, стерев выражение привычной усталости.
— Столько тлей я сроду не держала, — сказала она негромко. — На лекаря для Любавы теперь точно хватит… и мальчишкам новые сапоги справим.
Женщина убрала деньги обратно, спрятала мешочек в карман. Дамир и Мира застыли в немом удивлении, ожидая отповеди и упреков.
— И ещё на хлеб останется. Не пропадём, — просияла Дарина и мелкие морщинки вокруг ее глаз разгладились. На губах дрогнула редкая улыбка. — Только вы… осторожнее. Попадётесь — всем худо будет.
Родан согласно кивнул.
— Ладно, хватит разговоров. Завтра работы по горло, — грубовато произнёс он. — Ступайте спать.
Когда последние дрова в печи дотлели и огонь схлопнулся в тёмные угли, изба погрузилась в вязкую тишину. Красные искры ещё дышали в глубине очага, но света от них едва хватало, чтобы очертить контуры стен. Тьма сгущалась, обволакивала, и каждый шорох становился громче, чем удар молота.
Мира лежала неподвижно, пытаясь унять бешеный стук сердца. Сон не приходил. От жёсткой лежанки ломило спину, но куда сильнее давили мысли. В ушах ещё грохотали крылья дракона, звенели на столе монеты, а взгляд отца жёг, как клеймо. Она была готова к вспышке гнева, к ругани, даже к тому, что отец поднимет руку, но он воспринял случившееся, словно так и должно быть.
Но больше всего Миру поразила мать. Она спокойно дремала на лавке, когда они вернулись, и проснулась только от скрипа двери. Короткая вспышка облегчения мелькнула в глазах и тут же исчезла, сменившись холодной собранностью. Всё ее внимание переключилось не на усталых детей, не на их побледневшие лица, а на добытую еду и мешочек с тлеями.
Сердце девушки мучительно сжалось, когда она вспомнила, как отчитывала Дамира за пустую мысль заночевать в трактире. Как боялась, что родители с ума сойдут от волнения.
И вот теперь оказалось, что никто особо и не тревожился. Ни отец с матерью, ни Любава с братьями. И это равнодушное принятие и усталая покорность судьбе пугали сильнее ругани и заслуженных упреков.
Половица рядом едва слышно скрипнула. Мира приподняла голову, всматриваюсь в темноту. Дамир скользнул тенью и тихо присел на край её тюфяка.
Он частенько проделывал подобное по ночам. Дожидался, когда все уснут, и перебирался поближе к Мирославе. Особенно когда ее мучали страшные сны… Его надежные крепкие объятия и мягкий шепот изгоняли зло и дурные мысли, дарили покой и облегчение.
С раннего детства Мира чувствовала в соседском мальчишке опору и понимание, каких не видела в собственных родителях. С годами их дружба только крепла, а когда Дамир стал жить с ними, они и вовсе стали не разлей вода. Ближе, чем родные…
Однако в последнее время Мира все чаще ловила на себе его тяжелый горящий взгляд, которым не принято смотреть на сестру. Да и в словах парня иногда проскакивали недвусмысленные намеки, каждый раз заставляя ее щеки вспыхивать от смущения.
— Не спишь? — шепотом спросил он, наклоняясь ближе.
Его дыхание коснулось её щеки, и по коже девушки побежали мурашки. Она слегка отстранилась, отрицательно мотнув головой. Дамир уловил это движение и нахмурился. В сердце парня кольнула обида, горячая и горькая, как угли в очаге.
Она видела в нём лишь друга, а он жаждал большего. Его душило жгучее желание заставить её взглянуть на него иначе, увидеть в нём мужчину, а не соседского прикормыша.
Но как пробить эту стену?
Как вырвать её из привычной близости и показать, что между ними может зародиться нечто иное?
В груди парня клокотал упрямый огонь, требуя выхода.
Протянув руку, он коснулся ее волос, пропустил между пальцев золотые пряди. Тяжелое дыхание со свистом сорвалось с губ. Дамир качнулся к ней, крепко обнял обеими руками и замер, боясь спугнуть.
— Никто тебя не обидит, Мира, — пробормотал почти беззвучно. — Ничего не бойся, пока я рядом.
— Я и не боюсь, — отозвалась она, покорно застыв в жарких объятиях. — Меня другое волнует…
— Ты про родителей? — без лишних пояснений догадался Дамир.
— Они нас словно не ждали, — выдохнула девушка и внезапно затихла, не в силах произнести вслух то, что терзало изнутри.
— Ждали, — криво усмехнулся он. — Но не нас, а то, что в наших сумках.
— Не смей так говорить, — вспыхнула Мира, пытаясь вырваться из его хватки. — Они из последних сил тянут хозяйство, работают до изнеможения, не доедают, лишь бы нам достался кусок хлеба.
— Нам? — в голосе Дамира зазвенела жёсткая насмешка. Его пальцы стиснули её плечи крепче, прижимая к натянутым, твёрдым мышцам. — Всё, что мы приносим, уходит на братьев и Любаву, а нам остаётся только риск и пустые карманы. Я не раз говорил тебе, часть добычи нужно прятать. Иначе мы так и сгнием полуголодными побирушками, донашивающими чужую одежду.
— В семье принято заботиться о младших, — пылко возразила Мира, хотя понимала, что он отчасти прав. — Или ты хочешь, чтобы мальчишки ходили босыми по снегу, а Любава зачахла без лекаря?
— А ты хочешь, чтобы мы вечно жили так? — склонившись к ее лицу, прошипел Дамир. — Чтобы нас жгли клеймом за украденный хлеб, пока твои братья греются у печи? Пока родители делают вид, что понятия не имеют, как мы добываем еду и монеты?
— Ты рассуждаешь, как неблагодарный себялюбец! — яростно дернулась Мира, вырываясь из его рук.
— Неблагодарный? — гнев вспыхнул в потемневших глазах Дамира. — Я отработал каждый кусок, что проглотил за этим столом. И ты тоже, Мира. Мы пашем на этой проклятой земле, точно волы, с первым проблеском серого рассвета и до того часа, когда тени Черного леса начинают скрестись в ставни. Вспомни себя в возрасте близнецов! Ты уже тогда не куклами из соломы играла, а гнула спину на господской ферме, выгребая навоз и собирая гнилые коренья в ледяной жиже.
— Тихо, — Мирослава резко прижала указательный палец к его губам, обрывая яростный поток слов.
За печкой зашевелился отец, сонно вздохнула мать, треснули угли в топке, и снова все смолкло. Мира подтянула одеяло к подбородку и зябко поежилась.
Вязкое безмолвие неожиданно распорол нечеловеческий вой. За плотно закрытыми ставнями бесновался ветер, будто норовя вырвать их и прорваться внутрь.
Жуткий звук повторился, свирепым визгом прошелся по деревне. Соседские псы подняли дикий лай, громыхая своими цепями. На крыше послышала скрежет когтей, доски жалобно застонали. Следом раздался ужасающий шелест, сменившийся гортанным шипением, которое невозможно было перепутать ни с чем другим.
— Кры́лы, — сдавленно выкрикнула Мира и испуганно прижала ладонь к губам.
Разбуженный шумом отец резко вскочил со своей лежанки, растолкал жену и, подняв с пола топор, выбежал на середину комнаты.
— Быстро в погреб, — хрипло велел он, задирая половицу, под которой скрывался дощатый люк.
Дарина в спешке разбудила Ярослава и Владимира, схватила в охапку сонную Любаву и бросилась к открытому лазу. Но добежать и укрыться они не успели.
От мощного удара весь дом содрогнулся. Дубовая дверь, не выдержав натиска, с надсадным треском сорвалась с петель и рухнула на крыльцо. В избу ворвался морозный вихрь, разметав золу и тлеющие искры по полу, а следом внутрь влетела жуткая тварь.
Крыл рухнул на пол тяжёлыми когтистыми лапами и распрямился. Затем шагнул в сторону сбившихся в кучку людей.
Родан и Дамир вышли вперед. Первый — решительно занес топор, второй — вытащил из голенища сапога заточенный клинок.
Крыл неторопливо наступал, пробуя воздух змеиным языком. Аскарское отродье было значительно выше человеческого роста. Длинное жилистое тело покрывала густая свалявшаяся шерсть цвета застывшего пепла, сложенные за спиной крылья волочились по полу, шурша перепонками, точно сухая листва на погосте. Свирепые глаза горели первобытным звериным голодом.
Угрожающе зарычав, монстр раскрыл чудовищную пасть с двумя рядами игловидных зубов, с которых капала кровавая слюна. За спиной хлестнул тяжёлый чешуйчатый хвост, увенчанный раздвоенным костяным наконечником, способным проткнуть человека насквозь.
В качестве первой жертвы крыл выбрал Родана.
Звериные лапы впивались когтями в доски пола, оставляя глубокие рваные борозды. Взмах хвоста рассёк воздух, и в тот же миг Родан рубанул со всего плеча. Железо вошло в шею монстра с глухим треском. Голова кры́ла полетела в сторону, ударившись о стену. Из рассечённой глотки хлынул тёмный поток, окатив стены и пол. Тварь, издав утробный хрип, рухнула в судорогах, и её крылья забились по избе, снося все вокруг.
— Горим! — завопила Дарина, крепче прижимая к груди рыдающую дочь.
Дамир оглянулся через плечо. Огонь уже пожирал соломенные тюфяки, лизал пол и стены, взбирался по балкам, сухим, как хворост. Дым резанул горло, обрушился в лёгкие, глаза защипало до слёз.
Мира бросилась вперед, пытаясь сбить пламя мокрой тряпкой. Дамир, не мешкая, присоединился к ней, но каждый новый порыв ветра только подкармливал огонь, превращая его в бешеного зверя. Дом угрожающе затрещал.
— Наружу! Живо! — рявкнул Родан.
Он первым выбежал на крыльцо. За ним выскочила Дарина, прижимая к себе малышку и толкая перед собой сыновей.
Дамир схватил Миру за руку и силком потащил в зияющий проем.
Пламя, хищно ухнув, рванулось им вслед. Потолочная балка с треском рухнула позади, разметав искры и пламя по полу. Жар обжёг лицо, волосы зашипели на висках, но они успели выбежать на двор.
Снаружи царило безумие. Вся деревня пылала, огонь взмывал столбами, лизал частокол, превращая крыши в факелы. Густые клубы пепла поднимались к небу, такому же черному, как покрытая сажей и кровью земля.
Люди кричали и метались в панике, пытаясь найти укрытие… и гибли страшной, чудовищной смертью.
Те, кто выжили в пожаре, становились живой мишенью для стай крылов. Подобно стервятникам, они кружили над горящими избами и пикировали вниз, раздирая человеческие тела на части или утаскивая их в темноту.
Дамир заслонил Миру плечом, снова выхватил нож. Одному монстру успел вспороть брюхо, второму вонзил в глотку по самую рукоять, но атаки с неба не прекращались.
Тварей было много… слишком много.
Они лезли со всех сторон. Никогда ещё Дамир не видел столь массового набега.
Что-то было не так.
Что-то спровоцировало их.
— Жжёт… больно… как же больно… — бормотала Мира, вцепившись в плечи Дамира и дрожа от страха.
Всё смешалось: огонь, дым, треск балок, крики соседей. Мир превратился в одну сплошную жуткую какофонию.
Родан размахивал топором, прикрывая жену с детьми. Сталь мелькала в его могучих руках, без устали рубила уродливые морды и крылья, как вдруг сверху на него с воплем обрушился крупный крыл.
Удар сбил его с ног, когти пробили плечо, брызнула кровь. Дарина закричала, прижимая к себе Любаву и пытаясь заслонить сыновей. Тварь уже занесла раздвоенный хвост, пронзила грудь Родана и, взмахнув крыльями, взметнулась в пепельную ввысь, утащив за собой обмякшее тело.
Мира закричала, но её голос утонул в грохоте огня и рёве тварей.
Она рванулась вперёд, но Дамир резко схватил её за руку. Удержал, стиснув зубы.
Следующий налёт сорвал с земли Дарину. Руки женщины всё ещё держали Любаву, и девочка исчезла вместе с матерью в когтистой хватке. Лишь платок сорвался и опал на пылающий двор, мгновенно вспыхнув.
— Ма-а-а! — хрипло выдохнул Ярослав и кинулся за ними, но другой крыл, взмыв из пламени, подхватил мальчишку на лету.
Его брат Владимир вцепился в лапу чудовища, пытаясь вырвать Ярослава из когтей. Тварь взмахнула хвостом — и оба мальчика взлетели в темноту, разрывая воздух отчаянным визгом.
Мирослава остолбенела. Перед глазами плясали вспышки — то ли огненные искры, то ли её собственные слёзы. Беспомощная агония сковала мышцы, сердце разрывалось от боли и отчаянья.
Мир вокруг рушился, близкие люди гибли, а она… она не могла ничего сделать. Оставалось только ждать своей очереди в адову бездну. А еще молиться, чтобы твари убили ее сразу, а не сожрали заживо, как остальных.
— Бежим! — рявкнул Дамир, грубо дёрнув Миру к себе.
