Не просто прохладной от ночного воздуха или открытого окна.
— Перестань, — прошептал я. Сам не понимая, кого прошу. Её? Себя? Этот невыносимый, звенящий холод?
Мои пальцы дрожали. Я сжал её руку сильнее, словно мог силой воли, силой драконьей крови заставить сердце ударить хотя бы раз. Хотя бы один раз, чтобы опровергнуть эту тишину.
— Хватит.
Слово сорвалось глухо, хрипло.
Я прижал пальцы к внутренней стороне её запястья. Туда, где под тонкой, почти прозрачной кожей должна была биться жизнь.
Ничего.
Тишина в кончиках пальцев была оглушительной.
Я нахмурился, чувствуя, как внутри начинает закипать раздражение — глупое, детское отрицание очевидного. Наверное, я надавил слишком слабо. Наверное, сместил руку на миллиметр.
Драконья кровь во мне требовала действия, контроля, но человеческая часть цеплялась за надежду, как утопающий за соломинку.
Я надавил сильнее. Пальцы вдавились в мягкую плоть, оставляя белые следы, которые не исчезали.
Наверное, не там.
Я искал ритм, тот самый знакомый стук, который будил меня по утрам, когда она спала, положив голову мне на грудь.
Ничего.
В груди что-то оборвалось. Сухой, резкий щелчок, словно лопнула струна скрипки в пустом зале.
Нет.
Это невозможно!
Я резко перехватил её другую руку. Холод кожи обжёг ладони, словно я схватил кусок льда, только что вынутый из зимней реки.
Третий раз.
Я ждал. Затаил дыхание, прислушиваясь не ушами, а всем существом, каждым нервом.
Пустота.
Не просто отсутствие звука. Отсутствие бытия. Там, где должен был быть пульс, зияла тишина, которая давила на барабанные перепонки сильнее, чем гром.
Невозможность, от которой мир начал медленно съезжать куда-то в сторону, теряя краски и очертания.
Я смотрел на её запястье широко раскрытыми глазами, словно оно было предателем. Словно её кожа лгала мне. Словно ещё мгновение — и я обязательно найду этот проклятый удар. Хоть один. Хоть слабый, трепещущий, едва заметный признак того, что она ещё здесь. Что она ещё со мной.
— Эрисалия...
Голос сорвался. Он больше не слушался меня, превратившись в хриплый, ломаный звук, чужой и жалкий.
Я схватил её за плечи. Ткань ночной сорочки скользнула под пальцами.
Я тряхнул её в надежде, что сейчас она откроет глаза. Пусть хоть слабо, но откроет. Пусть это будет знак… Пусть будет хоть что-то!
Её голова безвольно качнулась, волосы рассыпались по подушке золотым водопадом.
Я снова тряхнул её, но уже сильнее. Её тело почему-то было тяжёлым, инертным, лишённым всякого сопротивления.
Сильнее. Ещё сильнее!
— Эрисалия.
Глава 26. Дракон
Крик вырвался из горла, полный ярости и ужаса. Но в ответ — ни вздоха, ни дрожи ресниц, ни малейшего напряжения мышц. Только мертвая, абсолютная податливость тряпичной куклы.
В комнату заглянул Харджес.
— Все в порядке, господин? — произнес он, замерев на пороге.
Дворецкий стоял в дверном проеме, вцепившись побелевшими пальцами в косяк. Его взгляд метнулся от меня к кровати, к её лицу — восковому, серому, застывшему в маске покоя, которого не бывает у спящих.
Дворецкий резко побледнел. Цвет лица его стал таким же мертвенным, как у неё.
— Милорд... — выдохнул он. В этом шёпоте не было вопроса. В нём было то, чего я так боялся услышать.
— Заткнись! Просто заткнись! И доктора! Доктора! — я почти прорычал это, обернувшись к нему. Глаза горели, щёки пылали. — Немедленно! Беги!
Харджес не двинулся, словно прирос к полу. Только смотрел на Эрис. И от этого взгляда — полного тихого страшного знания — внутри стало по-настоящему жутко. Страшно не перед смертью. Страшно перед тем, что я уже опоздал. Что моя гордость украла у нас последние минуты.
— Я посмел… Я… Я вызвал его, как только вы вошли в комнату, милорд. Он в пути, — прошептал дворецкий, сжав губы в тонкую ниточку. Он зажмурился так крепко, словно пытаясь стереть из памяти то, что сейчас видит.
В пути.
Слова повисли в воздухе, бессмысленные и бесполезные.
Я снова схватил её руку. Снова попытался найти пульс. Мои пальцы дрожали так сильно, что я не мог попасть в вену. Я содрал с себя камзол, швырнул его на пол, туда, где лежало её платье. Мне мешала одежда. Мне мешал воздух. Мне мешало всё.
Я ждал хоть один удар. Хоть один толчок крови под моими дрожащими пальцами.
Холод проникал сквозь кожу, поднимался выше, к локтю, к плечу, заполнял меня изнутри.
— Она ведь просто без сознания... — прошептал я, и мой голос звучал неуверенно.
Я говорил это не для Харджеса. Для себя. Чтобы убедить дракона внутри, что жертва ещё дышит. Чтобы остановить панику, которая уже расправляла крылья в моей груди, заставляя судорожно глотать воздух под аккомпанемент бешено стучащего сердца.
Харджес отвёл взгляд. Он посмотрел в пол, на разбитые флаконы, на лужу духов, смешанную с чем-то темным на ковре.
Я резко поднял голову.
— Она без сознания, — прошептал я, чувствуя, как что-то сдавило горло.
Это прозвучало уже не вопросом. Просьбой. Мольбой к старому слуге, который видел меня ребёнком, который помнил ещё мою мать, который понимал законы этого дома лучше, чем я сам.
— Ведь так?
Я поднял на него глаза, полные мольбы, которую стыдно было бы признать даже самому себе. Челюсть свело судорогой. Мне пришлось стиснуть зубы, чтобы втянуть через них воздух. Мне нужен был этот вдох. Нужен был этот ответ. Чтобы мир снова стал понятным. Чтобы всё происходящее оказалось ошибкой.
Молчание.
Оглушительное. Невыносимое. Оно звенело в ушах, давило на виски, сжимало грудную клетку.
Я смотрел на дворецкого. Он смотрел в пол, избегая моего взгляда, словно боялся, что в моих глазах увидит то, во что сам отказывался верить. То, что теперь становилось нашей общей реальностью.
Глава 27. Дракон
— Кажется, доктор приехал, — внезапно встрепенулся дворецкий, и в его глазах вспыхнула надежда.
Харджес закрыл дверь, и я слышал, как удаляются его шаги по коридору.
— Доктор уже здесь, — не знаю зачем, но прошептал я, глядя на ее сомкнутые веки.
Дверь распахнулась с такой силой, что петли жалобно скрипнули, а само полотно ударилось о стену, оставив на обоях вмятину.
В комнату ворвался ветер и запах мокрой шерсти, озона и старого табака.
Доктор был промокшим насквозь. Вода стекала с полей его шляпы, капала с кончика носа, образовывала темные пятна на плечах плаща. Он выглядел так, словно только что выплыл из реки, но в его движениях была только холодная, отточенная годами практика профессионала, привыкшего видеть боль чаще, чем улыбки.
— Где пациентка? — спросил он коротко, стряхивая воду с рукава.
Я не ответил.
Не мог.
Мой язык окаменел. Я лишь чуть разжал пальцы, освобождая запястье Эрисалии, но руку не убрал.
Моя жена лежала там же, где я её оставил. Бледная. Неподвижная. Холодная.
Доктор быстро пересек комнату, его сапоги чавкали по ковру. Мне было плевать на ковер, на то, что здесь ходили только в домашней обуви.
“Только бы он помог!”, — мысленно шептал я, готовый простить доктору все. Я смотрел на него, как на надежду. Но доктор, кажется, не замечал моего взгляда, глядя на Эрис.
Он остановился у кровати. Посмотрел на меня. Потом на неё. И снова на меня. В его взгляде не было осуждения. Было что-то хуже. И это меня пугало.
— Милорд, отойдите, — произнес он тихо, но твердо.
Я не пошевелился. Моя ладонь всё ещё прикрывала её холодную кисть, словно пытаясь передать ей остатки своего жара, своей жизни, своего драконьего огня.
— Милорд.
В голосе прозвучала та самая усталая настойчивость, которой хочется подчиниться.
— Она без сознания, — повторил я. Голос звучал глухо, как из-под толщи воды.
Зачем я это говорю? Я только что поймал себя на мысли, что хочу убедить себя в этом.
Доктор тяжело вздохнул. Этот звук прозвучал громче грома за окном.
— Хорошо. Отойдите. И мы все выясним! Не мешайтесь, сэр. Я должен ее осмотреть!
“Да… Осмотри… Скажи, что это просто обморок… Скажи, что это нервное истощение…” — мысленно прошептал я, стиснув зубы.
Он присел на корточки рядом с кроватью. Его движения были экономными, лишенными суеты. Он не стал тратить время на вопросы. Он начал работу.
Сначала сухие узловатые пальцы доктора аккуратно приподняли её веки. Зрачки были расширены, неподвижны, словно два колодца, в которых отражалась огромная черная луна. Доктор посветил туда крошечным кристаллом. Реакции не было. Никакой.
Затем его пальцы, длинные, некрасивые, но бережные, легли ей на сонную артерию. Я затаил дыхание. Ждал. Молил богов, демонов, древних духов — кого угодно, чтобы под его подушечками забилась пульсация. Чтобы жизнь вернулась. Чтобы она открыла глаза и назвала меня идиотом.
Это ожидание меня убивало. “Да она прикидывается!”, — пронеслось в голове, когда браслет на ее руке полыхнул красным. Этот раздражающий красный свет вселил в меня надежду.
Доктор придержал пальцы дольше, чем нужно. Потом переместил их к ее виску. К губам, слегка приоткрытым. Он достал зеркальце и поднес его к губам. Я ждал, он ждал, дворецкий, застывший в дверях, тоже ждал.
Все ждали.
Я следил за каждым его движением. За каждым микроскопическим изменением выражения лица. За тем, как напряглась челюсть врача, а брови начали хмуриться. Он достал из сумки какой-то кристалл и щипцами положил его на грудь Эрис. Я видел, как кристалл зацепился за кружево ее рубашки.
И снова ожидание. Кристалл остался неизменным. Это хорошо или плохо? Я метался в этой мысли, пока доктор молчал.
Скажи, что ошибся.
Скажи, что это шок.
Скажи, что это обморок.
Скажи что угодно, только не...
