Замах второй. Джун
Exes– TateMcRay
Воскресное утро в Сиэтле пахнет обжаренными зернами, влажным асфальтом и тем самым специфическим уютом лофтовой кофейни: смесью старого кирпича и дорогого парфюма. Я сижу в самом углу, подальше от панорамных окон, и наблюдаю за парой семейных пар, лениво ковыряющих свои десерты — типичная идиллия, в которую я совершенно не вписываюсь. Я пришла на полчаса раньше: привычка, которая позволяет мне занять стратегически выгодную позицию перед тем, как я в очереднойраз казню очередногоспортсмена. Мой взгляд прикован к планшету, где я снова и снова пролистываю цифровые снимки колена «золотого мальчика» Сиэтла.
На экране раз за разом вспыхивают неопровержимые доказательства катастрофы: разрыв заднего рога мениска на правой ноге и отчетливый усталостный перелом. Это не просто медицинский термин, это гребаный смертный приговор для его карьеры, если он сделает еще хоть один шаг на лед. Внутри меня закипает чистое профессиональное раздражение. Какой идиот — тренер, врач команды или он сам — позволил ему играть с этим месивом последние два месяца?
Мне пришлось навести свои справки, хотя все, что мне сейчас доступно — это дебри интернета. Астер Тобиас Хартман. Тридцать лет, капитан «Сиэтлского Шторма», живая легенда с коэффициентом полезности +20 в новом сезоне. Глядя на его сухую статистику и последние игры, которые были явно не лучшими в его жизни, я понимаю, почему он прячется. Смотрю на его фото в новостной ленте, и в груди неприятно колет — он слишком напоминает мне Тайлера. Снова атлет, снова запредельное эго и снова огромный риск для моей репутации. Но мне нужны деньги на воплощение своей мечты, а Хартман — это самый жирный чек в моей жизни.
Колокольчик над дверью дергается, но я поднимаю голову не из-за звука. Это какое-то животное чутье, сигнал о том, что пространство вокруг резко изменилось. Когда Астер Хартман входит в здание, он не просто оказывается внутри — он заполняет собой каждый свободный сантиметр. Он чертовски высокий, почти два метра живой мощи, упакованной в огромную графитовую толстовку и темные спортивные штаны. Широкие плечи, волевой подбородок с легкой щетиной и массивные серебряные кольца на пальцах — он выглядит как ожившее божество с обложки, которое решило сойти на грешную землю. На лице — темные очки, скрывающие взгляд, но когда он приспускает их на нос, его глаза находят мои с точностью теплового наведения. Он делает первый шаг, стремясь выглядеть как несокрушимая скала, но я же профессионал. Я вижу, как он едва заметно переносит вес на левую ногу, когда наконец опускается на стул напротив меня.
— Доброе утро, — я стараюсь, чтобы мой голос звучал максимально сухо и профессионально, хотя его оценивающий взгляд буквально прошивает меня насквозь. — Мое имя…
— Джун Вэнс, — перебивает он, и его голос оказывается именно таким, как я и представляла: низким и рокочущим. Он осматривает меня снизу вверх и обратно, не скрывая своего скепсиса. — Я думал, ты окажешься шестидесятилетней женщиной с семью кошками или, если судить по твоей визитке, девятнадцатилетней помешанной на социальных сетях девчушке в уггах и со стаканом Стенли.
Внутри все вспыхивает от его снисходительного тона. Этот парень — не первый мужчина в моей практике, который пытается выставить меня дилетанткой только потому, что я не выгляжу как суровый хирург в белом халате. Я выдерживаю паузу, медленно отпивая свой кофе.
— Странно слышать претензии к термосу Стенли от обладателя его кубка.
— Четырежды, милая, — исправляет он меня, и в его глазах вспыхивает опасный огонек.
Он не сводит с меня глаз, будто пытается заставить меня отвести взгляд первой.
— Что?
— Я четырежды становился обладателем Кубка Стенли. В этом году мне нужен он в пятый раз.
— Это вряд ли, — я без тени сомнения спускаю его с небес на землю.
Я выдерживаю паузу, соблюдая правила конфиденциальности, пока бариста приносит Астеру большую чашку с кофе. Судя по всему, он здесь частый гость — он даже ничего не заказал, но перед ним уже дымится напиток, но Хартман даже не смотрит на кружку. Его тяжелое и давящее внимание полностью сосредоточено на мне, поэтому как только бариста отходит, я продолжаю:
— Вам нужна операция, Хартман, и полгода полного покоя. Иначе через год — вы будете заново учиться ходить.
Он лишь криво усмехается, демонстрируя полное отсутствие страха перед диагнозом: откидывается на спинку стула и делает неторопливый глоток, словно мы обсуждаем не его инвалидность, а цвет его нового автомобиля.
— Этот вариант меня не устраивает, — он равнодушно пожимает плечами. — Мне нужен контракт с Нью-Йорком, а не костыли.
— Боюсь, речь идет не о костылях, мистер, а об инвалидном кресле.
— А как же мотивационные речи из соцсетей? Что-то вроде «верь, и желание станет твоим»?
Я чувствую, как внутри натягивается струна: он явно издевается, и это задевает меня больше, чем должно. Я поднимаю подбородок, встречая его вызов.
— Если вам нужны аффирмации и розовые сопли, то вы ошиблись адресом. С этим не ко мне. Мои методы включают пот, мат и реальность, в которой ваши кости не из титана.
— Неужели? — он внезапно подается вперед, сокращая расстояние между нами так резко, что я чувствую исходящий от него жар. — А я думал, “врачи” твоего калибра лечат наложением рук и обещаниями чуда.
— Моего калибра? — я прищуриваюсь, игнорируя то, как предательски участился мой пульс. — Мой калибр — это вытаскивать таких самоуверенных придурков, как вы, из ямы, в которую они сами себя загнали. Но для этого мне нужны свежие снимки и анализы, Хартман. Не те двухмесячные сказки, что вы прислали, а реальное состояние вашего колена на сегодняшнее утро.
— Исключено.
— Оу, — я позволяю себе ядовитую улыбку. — Боитесь рентгена? Не переживайте, это всего лишь еще одна возможность для вас блеснуть на фото. Уверена, ваши связки выглядят так же фотогенично, как и ваше лицо на билбордах.
Его челюсть сжимается, и я вижу, как на его шее пульсирует вена — раздражение наконец-то пробивает его маску «железного капитана».
— Я не могу зайти даже в гребаную ветеринарную клинику, чтобы через пять минут об этом не знал каждый журналист отсюда до Квебека. Любой снимок в официальном учреждении — это конец моей карьере в Нью-Йорке, милая.
— Тогда что вы хотите от меня? — я подаюсь навстречу, не отступая ни на дюйм. — Мне нужно знать, что с вашим организмом сейчас, а не гадать на кофейной гуще, которую вы так лениво потягиваете.
— Ты права, — признает он, и его взгляд становится опасно темным. — Наверное, я слишком многое требую от так называемого врача без лицензии.
Он бьет точно в цель и знает это. Вся эта лирика о том, что он не знал, как я выгляжу — полная чушь. Астер искал меня в интернете и теперь прекрасно осведомлен, почему я лишилась лицензии, используя это как рычаг. Его слова жалят, мгновенно возвращая меня в тот день, когда Тайлер разрушил мою жизнь, но вместо того, чтобы сжаться, я чувствую холодную, концентрированную ярость, которая выпрямляет мою спину.
— Без лицензии, — соглашаюсь я шепотом. — Но вы все равно пришли ко мне, Хартман. Значит, ваши лицензированные костоправы уже сложили скальпели и отправили вас в утиль. — Я резко подрываюсь со своего места, подходя к нему почти вплотную. — Следуйте за мной.
Я уже хочу отступить, но Астер поднимается слишком резко, и он буквально возвышается надо мной. Для меня — с моим метр восемьдесят — это редкое явление. Мне приходится задирать голову вверх, чтобы встретиться с его взглядом, и на мгновение его близость кажется почти удушающей.
— Что ты задумала?
— Хочу посмотреть, насколько вы профи, когда речь заходит о настоящей боли, а не сарказме.
Я отступаю первая, и он неуверенно идет следом. Судя по тяжелому, прерывистому звуку его шагов и тому, как он задерживается на долю секунды при каждом переносе веса, его колено чертовски сильно болит. Я толкаю дверь в комнату матери и ребенка — единственное место в этой кофейне, где есть щеколда и хоть какая-то приватность. Как только Астер переступает порог, я закрываю за ним дверь.
— Снимай штаны.
— Так сразу, милая? — хмыкает он, прислоняясь к стене и скрещивая руки на груди.
Его бицепсы натягивают ткань толстовки до предела, и комната кажется слишком маленькой для его габаритов.
— Мне нужно твое колено, Хартман. Твой член интересует меня не больше, чем последние сплетни гламурной жизни. — напоминаю я, включая кран и принимаясь тщательно мыть руки.
Я не решаюсь взглянуть на него даже через отражение в зеркале, боясь наткнуться на эту его понимающую ухмылку.
— Оо, так в пакет услуг еще входят и грязные разговорчики? — в его голосе слышится неприкрытое веселье.
— «Член» — это медицинский термин, описывающий половой орган, — чеканю я, не оборачиваясь. — А то, что ты пытаешься использовать его как аргумент в споре, лишь подтверждает твой пубертатный уровень развития.
— А как по-научному оправдываются приставания в туалете? — он начинает развязывать завязки на своих спортивных штанах, не прекращая сверлить взглядом мою спину.
— Ты хотел приватность — я тебе ее организовала, Астер. Мне нужно знать, что происходит с твоим коленом прямо сейчас.
— Так мы теперь близки настолько, что ты зовешь меня по имени? Куда же делась та показушная вежливость?
Я оборачиваюсь, прижимая локти к бокам. Пока я стелила одноразовую бумагу на низкую пеленальную скамейку и в последний раз дезинфицировала пальцы, воздух в комнате стал густым от его присутствия.
— Она испарилась, как только ты решил называть меня «милой». Снимай штаны и садись.
Астер делает шаг ближе, почти прижимая меня к раковине. Тепло, исходящее от него, сбивает настройки моего внутреннего компаса, и я почти физически ощущаю его мощь.
— Обычно я не люблю, когда мною командуют, милая. Но если ты продолжишь так настойчиво просить меня раздеться… я с радостью уступлю.
И он делает это — медленно, не сводя с меня вызывающего взгляда — спускает штаны до лодыжек. Когда он садится на низкую скамью, его лицо на мгновение искажается от вспышки боли: челюсти сжимаются так сильно, что на скулах перекатываются желваки, и он шумно выдыхает через нос. Его колено выглядит ужасно: отекшее, багровое, горячее даже на расстоянии.
Я тут же присаживаюсь на корточки, оказываясь между его разведенных ног. Но, прежде чем коснуться его — напоминаю правила:
— Я могу коснуться тебя, Хартман? — спрашиваю я, удерживая голос ровным, хотя близость его бедер к моему лицу заставляет сердце биться быстрее.
— Боишься, что я все же заявлю о приставаниях? — он криво усмехается, глядя на меня сверху вниз.
— Боюсь, что, если ты все же скажешь «да», я нажму куда-нибудь посильнее чисто «случайно».
— Оо, я буду чертовски рад, если ты коснешься меня, милая.
— Извращенец.
— Я бы назвал себя честным.
— Разве это не ты скрываешь от всей планеты, что еще чуть-чуть и твое колено взорвется?
— Милая, если ты не начнешь свою чертову пытку, стоя передо мной на коленях, боюсь, взорвется не только оно.
Я пропускаю его слова мимо ушей, напоминая себе, что он не первый и точно не последний профессиональный атлет, который пытается переплавить невыносимую физическую боль в раздражение и дешевый флирт. Это их защитный механизм — притворяться альфа-самцом, когда они даже встать не могут без посторонней помощи.
— Ты можешь коснуться меня, Джун, — тяжело выдыхает Астер, и вся его бравада на секунду осыпается, обнажая глухую, изматывающую усталость.
Поэтому я кладу пальцы на сустав, и его кожа под моими руками обжигает. Я начинаю пальпацию — мягко, но уверенно исследую границы отека, проверяя стабильность связок. Когда я слегка надавливаю на область мениска, Астер замирает. Его мышцы на бедре каменеют, становясь твердыми как сталь. Ситуация гораздо хуже, чем я думала. У него действительно теневой перелом и разрыв мениска — результат его жертвенного стиля игры. Три месяца назад против «Чикаго» он заблокировал собой шайбу на скорости 160 км/ч, и этот удар пришелся в колено, которое уже было изношено годами, и… сейчас он явно пытается просто закачать его мышцами, чтобы оно держалось на честном слове и обезболивающих до конца сезона.
При каждом моем нажатии Астер откидывает голову на кафельную стену позади него. Он закрывает глаза, его веки подрагивают, а челюсть сжата так, что кажется, зубы вот-вот треснут. Он не стонет, не просит остановиться, только его тяжелое, горячее дыхание задевает мои волосы, выдавая масштаб боли, которую он испытывает прямо сейчас. Напряжение между нами становится почти невыносимым — смесью профессиональной жалости и моей ярости на его безрассудство.
— Можешь одеваться, — заканчиваю я, поднимаясь с колен.
Я отворачиваюсь к раковине и снова мочу руки, стараясь смыть с кожи ощущение его жара и тяжелой пульсации больного сустава. Астер не двигается. Он застыл на этой узкой пеленальной скамье, его плечи тяжело вздымаются, а дыхание звучит прерывисто — он все еще пытается справиться с отголосками боли, которую я только что растревожила своими пальцами.
— Насколько все плохо? — его голос звучит так, будто он проглотил битое стекло.
— Хуже, чем я думала, — признаюсь я, глядя на свое бледное отражение в зеркале над раковиной. Я вытираю руки бумажным полотенцем, стараясь не смотреть на него. — Но какое тебе дело до мнения нелицензированного врача, Хартман?
— Я серьезно, Джун, — он наконец открывает глаза, и когда я оборачиваюсь, то вижу в них обжигающую ярость вперемешку с неприкрытой болью. — Мне нужно это исправить.
— Здесь нужна операция, Астер. А я не хирург и…
— Ну что-то же ты можешь сделать?! — почти рявкает он. — Макс сказал…
— У Максвелла была совершенно другая ситуация! — я разворачиваюсь к нему, не скрывая своего нарастающего раздражения. — Он закончил карьеру и мог позволить себе полноценное восстановление. А ты дотянул до последнего и все еще не в состоянии признать, что ты — человек, а не гребаная машина.
— Но я здесь, черт возьми! — он резко подается вперед, забыв о всех приличиях. — Я стою перед незнакомкой в туалете чертовой кофейни без гребанных штанов. Что еще мне сделать, чтобы ты начала творить свои чудеса?
— Я не творю чудес, Астер. Я врач, а не фея-крестная.
— В этот раз тебе придется ею стать, милая. Потому что у меня нет другого выхода.
— Это невозможно, — я качаю головой, чувствуя, как внутри все протестует против этой затеи. — Мы не сработаемся. Ты не умеешь подчиняться, а я не умею работать с теми, кто считает себя бессмертным.
— Ради карьеры я сделаю все, слышишь? Все.
Я фыркаю, скрещивая руки на груди и окидывая его скептическим взглядом.
— Все? Серьезно? Значит, ты готов отказаться от сахара, кофе и алкоголя? Готов к ежедневным трехчасовым физио-тренировкам, от которых тебя будет тошнить? К массажу, после которого мои пальцы будут в твоей крови, а ты будешь умолять меня остановиться?
— Если это мне поможет — да, — отрезает он.
В его взгляде появляется та самая фанатичная решимость, которая, вероятно, и сделала его капитаном: она давит, подчиняет и не оставляет места для сомнений.
— Это не спасет тебя от операции, Астер, — настаиваю я, делая шаг ближе, чтобы он почувствовал всю серьезность моих слов. — В лучшем случае ты доиграешь сезон и плей-офф. Но потом тебе все равно придется лечь под нож. Восстановление может занять меньше времени, если наша совместная работа пройдет эффективно, и…
— Хорошо. Если это не растянется на полгода — я готов на все.
Я молчу, лихорадочно взвешивая все «за» и «против», пока тишина в маленькой комнате становится оглушительной. Мое будущее, моя финансовая независимость и мечта о собственной клинике стоят на одной чаше весов, а на другой — его разбитое колено и шесть месяцев гарантированного ада. Шесть месяцев, чтобы приблизиться к своей цели, как никогда прежде.
— Ты читал условия моего контракта? — спрашиваю я, наконец нарушая молчание.
— Да, меня все устраивает. У меня есть гостевые комнаты, современный спортзал, и я закажу любое оборудование, которое ты назовешь, и… все расходы во время выездных игр так же на мне.
Он все еще сидит передо мной без штанов, возвышаясь надо мной даже в таком положении. В его взгляде — гремучая смесь из стальной решимости и едва уловимой, почти невозможной для такого человека мольбы. Он загнан в угол, и я — его последний шанс не сорваться в пропасть.
— Ну же, Джун, — его голос становится тише, приобретая опасную, вкрадчивую глубину, от которой по моей коже пробегает предательская дрожь. — Не заставляй меня вставать на колени и умолять тебя. Мы оба знаем, что сейчас я физически этого не потяну, особенно — когда я без штанов.
Я лишь тяжело выдыхаю, понимая, что точка невозврата пройдена.
— Я пришлю договор к полудню сегодняшнего дня, — я поднимаю на него глаза, вкладывая в свой взгляд всю строгость, на которую способна. — Как только подпишешь его — мы тут же начнем. Добро пожаловать в ад, Хартман.
Он кивает, провожая меня взглядом, когда я резко открываю дверь комнаты матери и ребенка и выхожу в полупустой зал кофейни, оставляя его одного в тишине холодного кафеля. Каждое мое движение кажется механическим. Я иду к выходу, и в голове живет только одна мысль: это чертовски плохая идея.
Обычно я работаю с теми, кто уже завязал со спортом, или с богачами, восстанавливающимися после аварий — с людьми, которым не нужно завтра выходить на лед и подставляться под удары, но… сейчас все иначе. Мой план по обретению свободы только что получил лицо, имя и фамилию — Астер Хартман. И я кожей чувствую, что эта сделка с дьяволом изменит мою жизнь навсегда.
