Ложная зона
Дарси Финн
Добро пожаловать в Сиэтл #1
Джун
Мой план был прост: тайно вылечить колено звезды НХЛ, заработать с этого деньги на свою клинику и забыть Астера Хартмана как страшный сон. Но чтобы скрыть его травму, нам приходится притворяться парой. Теперь я живу в его пентхаусе, терплю его невыносимый характер и буквально задыхаюсь каждый раз, когда он подходит слишком близко. Я врач и обязана держать дистанцию, но этот придурок намеренно проверяет меня на прочность.
Астер
Хоккей — это моя жизнь, и ради возвращения на лед я готов на что угодно. Даже если нужно изображать влюбленного идиота рядом с докторшей, которая мечтает меня придушить. Мне нравится ее злить, нравится видеть, как ее напускное спокойствие трещит по швам, стоит мне подойти чуть ближе или шепнуть какую-нибудь пошлость на ухо. На камерах мы идеальны, а за закрытыми дверьми между нами искрит так, что в квартире становится тесно. Это просто контракт, я не должен чувствовать ничего, кроме азарта. Но почему тогда мне так нравится, что она не может меня оттолкнуть?
Дарси Финн
Ложная зона
Замах первый. Астер
Feel something (remix) – Bee Miller
Гул в раздевалке стоит такой, что закладывает уши. Парни орут, празднуя победу, хлопают дверцами шкафчиков и швыряют мокрые полотенца, но для меня этот триумфальный хаос превращается в сплошной белый шум. Звук рикошетит от кафельных стен, отдаваясь в висках тупой пульсацией, и кажется почти осязаемым — тяжелым, липким маревом, которое давит на плечи. Я сижу на скамье, чувствуя под собой жесткое дерево, и все, на чем я могу сосредоточиться — это мои руки. Пальцы едва заметно подрагивают, когда я тянусь к шнуркам коньков, и цепляюсь в них мертвой хваткой, надеясь, что со стороны это выглядит как обычная усталость после матча. Я чувствую себя гребаным самозванцем. Все вокруг видят «Эйса», капитана, который только что вырвал победу, а я вижу в отражении начищенных лезвий только бракованный механизм. Одно неловкое движение, один лишний шаг — и эта конструкция из мышц и гордости рассыплется в пыль прямо здесь, на глазах у всех.
Гнев на собственную биологию обжигает горло, как неразбавленный виски. Это не просто злость, это физическое ощущение предательства. Каждое поздравление от парней, их тяжелые похлопывания по спине, даже очередная бутылка безалкогольного пива, которую кто-то сует мне в руку — все это звучит как издевательская насмешка над моей немощностью. Они празднуют триумф, а я веду войну с собственной плотью. В голове, словно на зацикленной пленке, прокручиваются фрагменты сегодняшней игры. Я снова и снова чувствую ту острую вспышку в колене. Боль не была просто сигналом, она пожирала меня как живое существо — злое, голодное, которое кусало и рвало мои связки изнутри при каждом вираже. Домашние трибуны ревели мою фамилию, десять тысяч человек ждали от меня магии, а я в это время думал лишь о том, как не опозориться и не рухнуть на лед, поддавшись этой твари внутри сустава.
Я ведь Эйс, мать его. Непробиваемая скала под два метра ростом, тринадцатый номер «Сиэтлского Шторма» — на мне держится эта команда, на моем лице строятся рекламные кампании, но сейчас я чувствую себя как товар с браком, у которого стремительно истекает срок годности. Если в Нью-Йорке узнают о реальном масштабе этой катастрофы, все, к чему я шел десять лет, превратится в мусор.
— Скажи мне, что ты притащишь свой зад в Файф Поинт к десяти вечера, капитан, — хмыкает Гарри, с грохотом занимая место на скамейке рядом со мной.
Гарри Блекстоун — мой лучший друг с того самого дня, как я попал в НХЛ. Мы оба — старожилы «Штормов», и я иногда поражаюсь, как мы вообще ладим. Он — ходячее воплощение харизмы, вечно веселый, с этой своей ухмылкой, на которую девушки ведутся каждые три секунды, стоит ему просто выйти из дома. Мы полные противоположности: я — хмурая туча, он — гребаное солнце, и, наверное, именно поэтому мы до сих пор не поубивали друг друга.
— Не уверен, что в баре тебе будет дело до моей задницы, — фыркаю я, закатывая глаза и стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты увяжешься за первой же юбкой, как только заприметишь длинные ножки.
— Ревнуешь, Эйс? — Гарри расплывается в своей фирменной широкой улыбке, ничуть не задетый моей грубостью. — Не моя вина, что ты периодами смахиваешь на Йети.
— Это называется тестостерон, чувак, погугли на досуге.
— Ты вечно динамишь меня, как моя первая подружка в колледже, — морщится он, сдирая через голову черно-белую джерси с двадцать пятым номером.
— Разве это не ты бросил ее?
— Она не хотела, чтобы я стал хоккеистом.
— Ну, — пожимаю я плечами, — ее желание почти сбылось, если судить по твоей игре в первом периоде. Это больше смахивало на уроки балета.
— Что?! — он заливисто хохочет, толкая меня плечом. — Я даже не дотянул до фигурного катания?
Я уже собираюсь ответить — отшутиться своим привычным суровым тоном, выставляя вперед эту чертову «капитанскую» броню, которую ношу как вторую кожу. Но мой телефон, брошенный на скамейку прямо под моей задницей, вибрирует. Неприятные импульсы от вибрации прошивают бедро и бьют прямо в колено, заставляя меня стиснуть зубы. Мне приходится приложить все усилия, чтобы не простонать от боли на всю раздевалку.
Под несмолкаемый гул команды я тянусь к телефону и на экране вспыхивает сообщение от Максвелла Рейна:
«Смотрел вашу трансляцию сегодня, приятель. Ты двигался как старый дед, Хартман. Колено снова передает привет?»
Я тут же начинаю печатать ответ, игнорируя Гарри, который продолжает меня донимать, явно надеясь, что в этот раз его настойчивость победит мое упрямство.
— Так ты придешь?
— Ты же знаешь, что нет.
— В чем дело, Астер? Ты избегаешь меня уже которую неделю.
Я знаю, что он прав. Именно это я и делал последние месяцы. Избегал его, избегал лишних разговоров, лишних взглядов — всего, что могло бы заставить меня вслух признать правду о своем чертовом колене. Это колено три месяца назад превратило мою жизнь в минное поле, поставив под удар все, что я строил годами.
— Нет настроения, — бросаю я.
И это даже не ложь.
— С каких пор это не лечится тремя бутылками пива? — фыркает Гарри.
— С тех пор как я стал совершеннолетним профессиональным спортсменом, Блекстоун.
Я не хочу грубить ему, правда, но это единственный способ заставить его отвалить. Гарри и так знает слишком много. Не то чтобы он мог меня предать, просто за этой маской придурка скрывается парень, которому слишком не все равно и именно поэтому сейчас он смотрит на меня так внимательно. Друг единственный, кто досконально знает мой стиль игры, и он явно заметил, что в третьем периоде я подозрительно часто избегал силовых приемов.
«Надо поговорить»— снова высвечивается на экране сообщение от Макса.
Рейн — единственный, кто может так нагло мне дерзить и на чем-то настаивать, потому что он как никто другой знает цену тишины. Два года назад он потерял карьеру в теннисе из-за травмы бедра, которая вначале казалась пустяком. Он игнорировал ее, терпел, пока она не вышвырнула его из большого спорта навсегда. Максвелл исчез, стал затворником, и меня до усрачки пугает мысль, что я могу повторить его путь, если ситуация окончательно выйдет из-под контроля.
Но больше всего сейчас меня колотит от осознания: если даже Макс через экран заметил мою хромоту, значит, контракт с Нью-Йорком висит на волоске. Они просто не предложат мне его.
«Встретимся у меня через два часа»— отстукиваю я по экрану и наконец встаю, стараясь не скривиться, когда вес тела переходит на левую ногу.
Я отправляю ответ и с облегчением выдыхаю, когда замечаю, что все внимание Гарри переключается на остальных парней. Они уже вовсю планируют вечер, предвкушая литры пива и шумную толпу в баре. После травмы я стал для них кем-то вроде призрака — я здесь, но меня нет. Временами я чертовски скучаю по этой легкости, по возможности просто быть одним из них, но реальность бьет под дых сильнее любого защитника на льду. Я не могу пойти с командой. Я не выстою у барной стойки и пяти минут, не выдав того, что мое колено превратилось в труху. А если сяду — боль станет такой адской, что придется глотать таблетки, а я отказываюсь от них из принципа. Мне не нужно, чтобы Нью-Йорк учуял хоть малейший след допинга или зависимости. Одна ошибка — и контракт испарится.
Когда я наконец снимаю защиту, колено выглядит как поле боя. Сустав раздулся, кожа натянулась и покраснела, пульсируя в такт бешеному сердцебиению. Каждое движение — это чистая, концентрированная агония, заставляющая меня до хруста сжимать челюсть. Я поспешно натягиваю классический костюм-тройку, воюя с пуговицами и штанинами, потому что статус спортсмена обязывает покидать арену при полном параде, даже если внутри я разваливаюсь на части.
Гарри дожидается меня у самого выхода из раздевалки. Он окидывает меня быстрым взглядом, но с расспросами больше не лезет. Это наше чертово негласное правило, которое создалось за годы в одной связке: не донимай и дай время, тогда тебе все расскажут. Мы перебрасываемся парой дежурных шуток про его наполеоновские планы на вечер пятницы и, когда я вскользь упоминаю, что увижусь с Максвеллом, он просит передать ему привет.
Мы расходимся на парковке быстро, стараясь не дать папарацци ни единого шанса застать нас врасплох под прицелом длиннофокусных объективов и я, наконец, веду свой новенький внедорожник сквозь холодные сумерки январского Сиэтла.
Город утопает в сером небе и неоновых огнях, отражающихся в мокром асфальте. Эта машина — часть образа, подтверждение моей фамилии и статуса, но сейчас она кажется просто дорогой клеткой. Я проезжаю мимо сверкающих витрин центра и иронично фыркаю про себя, когда на парковке у дома мой взгляд цепляется за гребаное место для инвалидов. Я готов занять его прямо сейчас, лишь бы сократить путь до лифта на несколько метров — все что угодно лишь бы эта пульсация в ноге прекратилась хотя бы на секунду.
Дома я встаю под струю горячей воды, но душ не приносит облегчения. Холодный компресс, который я прикладываю следом, тоже кажется бесполезным куском льда на раскаленном металле. Я наливаю себе виски — единственный бокал за эту ночь. Спиртное обжигает горло, немного притупляя острые края реальности, пока я растягиваю напиток в ожидании Макса.
Я стою у панорамного окна в гостиной, глядя на огни Сиэтла, и впитываю в себя этот вид. Это мой город, но я должен оставить его. Через полгода я обязан оказаться в Нью-Йорке. Это не просто план, это мой единственный путь к спасению, пока чертово колено не погубило мою карьеру и все, что у меня есть. Иногда мне кажется, что эта боль медленно перерастает в чистое отчаяние. За эти месяцы я перепробовал все: лучших врачей, мази, физио. Кажется, осталось только заглянуть к какой-нибудь шаманке в самом паршивом районе города, и тогда мой список «вылечиться любой ценой» будет официально закрыт. Когда консьерж сообщает, что Рейн прибыл, я делаю глубокий вдох, мысленно готовясь одновременно нападать и защищаться.
— Паршиво выглядишь, — раздается за моей спиной, как только двери лифта открываются прямо в мой пентхаус.
И когда-то первая ракетка мира входит в мою гостиную с тем же уверенным видом, с каким он когда-то выходил на корт.
— Еще хуже я себя чувствую, — не вру я, оборачиваясь к нему.
— Рад тебя видеть, приятель.
Мы не виделись несколько месяцев. Последний раз он навещал меня в больничной палате после того кошмара в Чикаго. Его по-братски крепкое объятие и похлопывание по спине ощущаются как нечто надежное в моем шатком мире.
— Взаимно, мужик.
— И что ты думаешь на счет всего этого?
Я хмыкаю, протягивая ему новый бокал с виски. В этом весь Макс. Никаких прелюдий, никаких «как дела», он просто бьет сразу в цель, выбивая почву из-под ног.
— Я тоже рад тебя видеть, Максвелл. Мои дела — хорошо, спасибо, что спросил. Как сам?
Не дожидаясь ответа, я возвращаюсь в гостиную и буквально заваливаюсь на кожаный диван. Я бесцеремонно закидываю ноги на журнальный столик и прижимаю к колену свежий холодный компресс. Макс плюхается в кресло напротив, наблюдая за моими манипуляциями.
— Может, мне еще уточнить о твоих любовных делах? — он закатывает глаза, и я слышу в его голосе озорство, густо замешанное на раздражении. — Потом напьемся вина, запремся в твоей гардеробной, начнем рыдать и заплетать друг другу косички?
— Да, этот план был бы хорош, будь мы семнадцатилетними девушками, переживающими расставание с первым парнем.
— Они определенно знают толк в веселье, — хмыкает он.
Я хочу улыбнуться в ответ, но даже эта простая мимика дается с трудом. Мы сидим в тусклом свете единственной напольной лампы, и тишина в гостиной становится звенящей. Она не давит, нет, но она чертовски громко напоминает о том, что я сломан.
— Что говорят врачи? — через долгую паузу спрашивает Макс, и его голос становится пугающе серьезным.
— Какие именно? — вспыхиваю я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Командные? Говорят, что нужна операция и полгода восстановления. По страховке? Я не могу даже близко подойти к государственной больнице — меня узнаю?т в ту же секунду и сливают все в сеть. А частники... две клиники уже успели раструбить СМИ, что капитан «Штормов» собирается подправить свое здоровье у их «лучших специалистов».
Злость тут же клокочет в груди, перемешиваясь с физической болью. Я чувствую себя загнанным зверем, потому что никто не может помочь мне так, чтобы это не стало достоянием общественности.
— И после этого тебя не списывают до конца сезона? — Макс хмурится, глядя на мое колено.
— Это было два месяца назад, — признаюсь я, чувствуя, как тяжело даются эти слова. — Никто в команде не знает, что это до сих пор беспокоит меня и...
— Беспокоит?! Черт, Астер, ты можешь угодить в инвалидное кресло, если не остановишься!
— Ты знаешь, что я не могу этого сделать, Макс! Не сейчас!
— А когда, мать твою? — орет он, резко подаваясь вперед и упираясь локтями в колени. — Ты хочешь оказаться на моем месте? Хочешь лишиться всего? Я заново учился ходить, потому что думал только о том, как же я проживу без пятого титула подряд, Хартман!
— Но мы говорим не о титуле или чертовом Кубке Стэнли...
— Да мне плевать, о чем мы говорим, Эйс! — Макс окончательно срывается и вскакивает с кресла. Он начинает мерить шагами мою гостиную, как запертый в клетке тигр. — Ты медленно, но верно убиваешь себя, прикрываясь своей чертовой мечтой детства. Но тебе больше не десять лет, Астер. Ты взрослый мужик, который ни хрена о себе не думает!
— Мне просто нужно заполучить контракт с «Нью-Йоркскими Тиграми» и...
— Ты сейчас больше смахиваешь на подбитую косулю, Астер, — выплевывает он, резко останавливаясь и впиваясь взглядом в мои глаза. — И поверь мне... у нее не так много времени, как она думает.
Тишина в гостиной становится почти осязаемой, она давит на перепонки, прерываясь только тихим шорохом одежды. Я наблюдаю за тем, как Макс медленно тянется к заднему карману джинс, достает потрепанный кожаный бумажник и выуживает из него визитку. Он вертит ее в пальцах, словно сомневаясь, стоит ли вручать мне этот спасательный круг, который больше похож на приговор.
— Я не должен этого делать, потому что… она сама расскажет почему, — он тяжело выдыхает и делает шаг вперед. Рейн оставляет между нами маленькую белую карточку прямо на журнальном столике, рядом с моим нетронутым стаканом. — Но она лучшая в своем деле, если ты вдруг решишься взяться за голову. Она в свое время… очень сильно помогла мне. Но она уничтожит тебя, Хартман.
Я хмурюсь, чувствуя, как внутри закипает скептицизм, и тут же тянусь к злосчастной бумажонке, цепляя ее кончиками пальцев. На белом плотном картоне красуется имя, которое ничего мне не говорит, и описание, которое заставляет меня мгновенно ощетиниться.
— Джун Вэнс? — читаю я вслух, и мой голос так и сочится сарказмом. Я тут же морщусь от возмущения, глядя на строчки под именем. — Персональный ассистент по здоровью и лайфстайл-коуч? Ты это серьезно, Макс? Предлагаешь мне вместо операции исцелиться благодаря смузи на кокосовом молоке и мотивационными речами из Пинтерест?
— Она — частный реабилитолог высшей категории, — Макс не ведется на мой тон, он делает шаг в мою сторону, угрожающе подходя ближе, и в его взгляде вспыхивает фанатичная уверенность. — Она делает все: от мануальной терапии и иглоукалываний до составления планов функциональных тренировок и контроля фармакологии.
— Оо, так теперь блогеры из социальных сетей у нас вместо врачей? — я откидываюсь на спинку дивана, едва не шипя от того, как колено отзывается на это резкое движение. — Что дальше? Мне все же придется заглянуть к шаманке Вуду на Карсон стрит?
Макс смотрит на меня как на конченого придурка, и в его глазах читается такое искреннее неверие в мою упертость, что мне на секунду становится не по себе. Но он не собирается со мной спорить. Он тяжело выдыхает, наклоняется и залпом опустошает свой бокал с виски. Стеклянное дно со звоном встречается с поверхностью журнального столика, ставя точку в этом разговоре.
— Позвони ей, если хочешь через шесть месяцев получить чертов контракт с Тиграми, Астер.
Он разворачивается и чеканным шагом направляется прямо к лифту, не оборачиваясь. Я остаюсь один в полумраке квартиры, глядя в его спину, и думаю о его словах. Боли в колене становится все больше, она пульсирует, выжигая остатки терпения, а моя злость на самого себя, на Макса и на весь этот гребаный мир раздувается до размеров стадиона.
Уже в лифте мой друг оборачивается на меня, удерживая кнопку первого этажа: на его лице проскальзывает некое подобие кривой усмешки, в которой нет ни капли веселья.
— Но учти, друг, тебе придется умолять ее на коленях поработать с тобой.
