Замах третий. Джун
So far so fake - Pierce the Veil
Я раскладываю вещи в гостевой спальне, стараясь игнорировать давящую пустоту этого места. Окна в пол открывают вид на город, но внутри царит холодный минимализм: слишком много свободного места и мало жизни. Я три дня не спала, вымеряя каждую минуту его графика, превращая его жизнь в схему, где каждый вдох теперь принадлежит мне. Официально я — «ассистент по лайфстайлу», и эта нелепая формулировка жжет горло всякий раз, когда я о ней вспоминаю. Моя докторская степень и лицензия физиотерапевта высшей категории пылятся в столе, пока я притворяюсь кем-то, у кого власти не больше, чем у личного стилиста.
Это все, что мне осталось после того, как моя репутация превратилась в пепел. Официально меня не лишили права практиковать — не смогли доказать вину — но в профессиональных кругах я теперь навсегда «та, что подставила Тайлера Рида». Теперь мои клиенты находят меня по сарафанному радио, шепотом передавая контакты того самого врача, который «воскрешает» мертвые суставы, когда официальная медицина умывает руки. Им плевать на лицензию, им нужен результат, а мне нужны их чеки, чтобы вкладывать каждый цент в свою будущую независимость. Хартман — мой шанс окончательно выкупить свою свободу, но сейчас я чувствую только глухую изоляцию, будучи запертой в этом стеклянном склепе с человеком, который не хочет лечиться.
Я переодеваюсь в спортивный костюм: дорогие брендированные лосины сидят как вторая кожа, топ с длинным рукавом подчеркивает плечи. Собираю светлые волосы в высокий, намеренно небрежный хвост и выхожу на кухню. До тренировки полчаса — самое время для зачистки территории. Кухня в пентхаусе выглядит как декорация к фильму: темные поверхности, безупречный гранит и панорамный вид на предзакатный Сиэтл, окрашенный в оранжево-пурпурные тона. Здесь слишком тихо и просторно для одного мужчины, но я пришла сюда не сочувствовать его одиночеству: поэтому я открываю шкафы и начинаю безжалостную ревизию, отправляя в мусорку все, что не вписывается в мой план его восстановления.
Потому что Астер не соврал — он оплатил буквально все. Я привыкла сама закладывать расходы на чью-то жизнь в свой гонорар, но Хартман выдал мне безлимитную кредитку и аванс, который я тут же перевела на счет своей будущей клиники. Теперь я с каким-то мстительным удовольствием заказываю доставку правильных продуктов, очищая его полки от сахарного мусора.
— Что здесь происходит? — раздается хмурый, приправленный беспокойством голос за моей спиной.
Я даже не оборачиваюсь, продолжая выгребать очередную упаковку переработанного дерьма с нижней полки.
— Уничтожение твоих запасов всякой гадости.
— Хочешь остаться единственной сладостью в моем доме? — его голос вибрирует от ленивого, почти осязаемого сарказма.
Я игнорирую его выпад, с глухим стуком отправляя пачку шоколадного печенья на дно мусорного ведра.
— Неужели кто-то действительно ведется на подобные фразочки?
— Ты повелась?
— Боюсь, что нет.
— Очень жаль.
— Очень глупо, — поправляю я его, наконец закрывая дверцу шкафа. — Перечитай условия нашего контракта, Хартман. Ты не можешь флиртовать со мной.
— Мы можем поменяться местами, — парирует он, и по звуку я понимаю, что он делает шаг ближе, нарушая мои границы. — Ты можешь начать флиртовать со мной, а я — буду строить из себя недотрогу.
— Я пас.
— Я тебя не привлекаю?
— Я на тебя работаю, Астер.
— Это не ответ на мой вопрос, милая.
— Хватит называть меня «милой».
— Тогда ты ответишь?
Я устало выдыхаю и наконец оборачиваюсь. Он стоит, привалившись к кухонному острову, и я на секунду замираю. Утром он был в уличной одежде, но сейчас он выглядит пугающе домашним: белоснежная футболка обтягивает его мощный торс, а серые баскетбольные шорты открывают вид на его сильные ноги. Это выглядит слишком сексуально, даже учитывая, что его колено затянуто в уродливый багрово-черный отек. Его огромная фигура в этом интерьере кажется одновременно инородной и странно правильной, и все же — я подхожу к острову, упираясь ладонями в гранит, так что между нами остается всего лишь жалкий уголок камня.
— Я предпочитаю баскетбол, Астер, и... скорее всего, блондинов.
— Это значит «нет»?
— Именно.
— Я все равно не стал бы с тобой спать, — фыркает он и растягивается в той самой ленивой, самодовольной ухмылке, которая обычно сводит женщин с ума.
— Хорошо, — я просто пожимаю плечами и отворачиваюсь обратно к ящикам, теряя к разговору всякий интерес.
— Хорошо?! — переспрашивает он, и в его голосе прорезается отчетливое недовольство моим безразличием. — И это... вся твоя реакция?
— Оо, прости. Мне следовало поплакать из-за этого? Я в состоянии пережить факт того, что кого-то не привлекаю.
— Неужели?
«Нет» — орет мой внутренний голос. Мое эго, изрядно побитое прошлым опытом, тихо скулит где-то в районе солнечного сплетения, но внешне я остаюсь ледяной скалой. Ему не обязательно знать, что он чертовски хорош собой.
— Ага, — вру я, продолжая свою ревизию. — Я работала с десятками спортсменов и влиятельных людей, Астер. И вторая главная причина, по которой меня советовали и по которой я всегда находила работу — я никогда не спала со своими клиентами.
— У большинства твоих клиентов наверняка просто не вставало.
— Опять собираешься упомянуть свой член, Астер? Еще немного, и я начну думать, что у тебя комплексы.
— Хорошим людям скрывать нечего, милая. Ты только попроси, и я снова ради тебя откажусь от штанов.
— Все еще пас, — я закатываю глаза, дотягиваясь до самой высокой полки шкафа.
Кончики моих пальцев едва касаются края картонной коробки. Я вытягиваюсь в струнку, чувствуя, как спортивная кофта предательски задирается на пояснице, обнажая полоску кожи, и тут же чувствую, как его взгляд задерживается именно там.
— Я понимаю, зачем ты все это делаешь, Хартман. Не ты первый — не ты последний.
— О чем это ты? — его голос звучит уже ближе, вибрируя где-то у моего затылка.
— Ты злишься, — пожимаю я плечами, все еще отчаянно сражаясь с верхней полкой и стараясь не выдать того, как сильно меня напрягает его близость. — Чувствуешь себя загнанным в угол из-за колена, поэтому дерзишь, прощупываешь мои границы, провоцируешь. Я видела это десятки раз, но...
Я так и не могу дотянуться до пачки с хлопьями, когда Астер оказывается прямо у меня за спиной. Его присутствие накрывает меня, как тяжелая грозовая туча, вытесняя весь кислород из легких. Он легко достает коробку, его рука проходит в миллиметре от моего уха, но он не спешит отдавать ее мне, вынуждая меня обернуться.
Теперь я зажата в клетку между его мощными руками и кухонным шкафом, чувствуя, как от него пахнет мятой и какой-то свежестью, что заставляет мои чувства обостриться до предела.
— Так уж и быть, я пропущу мимо ушей всю эту чушь про то, что ты якобы знаешь меня, — он говорит это низким, рокочущим голосом, глядя мне прямо в глаза, и я кожей чувствую его превосходство. — Но только если эти хлопья останутся.
— Там чертовски много сахара и...
— Мне плевать. Это единственное, чем я завтракаю, милая.
— Теперь не будешь, — я хмурюсь, изо всех сил игнорируя то, как предательски быстро начинает биться мой пульс от такой близости. — Я здесь, чтобы помочь тебе, поэтому с сегодняшнего дня ты ешь то, что я приготовлю.
Астер наклоняет голову, его взгляд на мгновение опускается к моим губам, становясь тяжелым и тягучим, прежде чем снова вернуться к глазам.
— А если отравишь?
— Тогда можешь смело подать на меня в суд.
— Будучи трупом, это вряд ли получится.
— Но, когда кухонные ножи в миллиметре от меня, — я указываю глазами на разделочную доску слева, стараясь сохранить голос ровным, — шансов стать им куда больше, если ты сейчас же не отойдешь.
Он хмыкает, но не двигается с места ни на дюйм, явно наслаждаясь моей отчаянной попыткой сохранить профессиональную дистанцию в условиях, когда между нашими телами не просунуть и листка бумаги. Его взгляд сканирует мое лицо, ища хоть малейший признак того, что я сдамся.
— Хлопья останутся, — настаивает он.
— Тогда уйду я, — мой голос звучит спокойно, без тени сомнения.
Я смотрю ему прямо в глаза, показывая, что не блефую, но Астер прищуривается, и в его зрачках вспыхивает опасный, азартный огонек.
— Это шантаж, милая.
— Я пытаюсь спасти твою карьеру, Астер. Извини, если ради этого тебе придется отказаться от сахара.
Я не отвожу взгляда. Мы стоим так несколько бесконечных секунд — он, огромный и привыкший ломать любое сопротивление одним своим весом, и я, не имеющая права на слабость, если хочу вытащить его из той ямы, в которую он сам себя загнал. Напряжение между нами густеет, становясь почти осязаемым, наэлектризованным, но я не позволяю себе даже сглотнуть.
Наконец, Астер делает глубокий, шумный вдох, и его челюсть чуть расслабляется.
— Ладно. Один-ноль в твою пользу, Док. Но не привыкай.
Он резко отстраняется, и я наконец-то могу нормально вздохнуть, хотя воздух в кухне все еще, кажется, заряженным током. Он всматривается в коробку хлопьев, словно она — его последний друг, и сам, нарочито небрежным жестом, выкидывает ее в мусорный бак.
— Буду готов через пять минут, — бросает он, не оборачиваясь, и направляется в свое крыло квартиры.
Его шаги тяжелые, размеренные, и я снова слышу этот едва уловимый сбой в ритме — секундную заминку при переносе веса на больную ногу. Я смотрю ему вслед, понимая, что эта маленькая победа — лишь начало долгой и изнурительной войны. Я достаю телефон, чтобы проверить время начала нашей тренировки в зале, и замечаю, что мои пальцы все же слегка подрагивают. Не от страха перед ним. А от осознания того, как чертовски сложно будет держать эту оборону следующие несколько месяцев.
Поэтому, когда мы спускаемся в спортзал в его жилом комплексе, я стараюсь держаться как можно дальше — что ни черта не просто, когда моя прямая обязанность — буквально касаться его тела. Я мысленно ставлю галочку в своей голове: больше никогда не работать с горячими спортсменами, потому что впервые в жизни мне действительно нравится наблюдать, как кто-то так старательно и красиво потеет.
Хотя все, что я делаю — это заставляю его выполнять нудные, медленные упражнения на стабилизацию. Никаких весов, никакого драйва — только он, балансировочная платформа и я.
— Просто стой ровно, — чеканю я, когда он делает очередной неловкий взмах руками, пытаясь поймать равновесие. — Твоя стопа сейчас ловит микросигналы, а связки учатся работать быстрее, чем ты успеешь подумать.
Астер выглядит почти нелепо в этом упражнении. Огромная машина, способная снести на льду любого противника, сейчас потеет больше, чем при жиме штанги в полтора центнера. Его мышцы дрожат от напряжения: это ювелирная работа над мелкими мышцами, и его эго явно страдает от такой «девчачьей» нагрузки.
— Ты уверена, что эти упражнения для принцесс мне помогут? — выдавливает он сквозь зубы.
Его здоровая нога подрагивает, а на лбу проступает крупная испарина.
— Ой, прости, — ядовито улыбаюсь я, готовясь к следующему броску мяча. — Забыла, что громилы вроде тебя не признают ничего, кроме железа. Прекрати болтать, ты сбиваешь дыхание.
— Да, это определенно не тот способ, которым я хотел бы его сбить, — хрипит он, ловя мяч и едва не заваливаясь в сторону от резкого движения.
— Я думала, мы закрыли эту тему еще на кухне.
— Милая, — он выплевывает это слово вместе с тяжелым, горячим выдохом, — ты заставляешь меня потеть и стонать, даже не касаясь меня. Извини, если у меня это вызывает... диссонанс.
Я игнорирую его выпад и делаю шаг ближе, внимательно следя за углом изгиба его колена.
— На сколько баллов ощущается боль?
— Что? — он переводит на меня затуманенный взгляд, в котором боль смешивается с раздражением.
— От одного до десяти. Насколько сильно сейчас болит твое колено?
— Не знаю, — рычит он, смахивая пот свободным плечом. — Четыре. Мы теперь все собираемся измерять в категориях сабмиссивов?
— Дай мне только повод увеличить твою «четверку» до «девятки», Астер, и клянусь богом, я...
Дверь спортзала с грохотом распахивается, ударяясь о стену. Я мгновенно отступаю на шаг, обрывая фразу на полуслове, и мы оба оборачиваемся на шум. Но в Астере мгновенно что-то меняется: исчезает разболтанный, саркастичный парень, который только что отпускал шуточки про сабмиссивов, и его место занимает ледяной, собранный проф спортсмен. Это пугает — то, как быстро он воздвигает эти стены. Его плечи расправляются, взгляд каменеет, и он сходит с неустойчивой платформы так уверенно, будто его колено не разрывается от боли в этот самый момент.
— Хартман? — в теплой улыбке расплывается мужчина, вошедший в зал.
— Бобби, — Астер делает шаг навстречу и пожимает ему руку, голос звучит ровно и твердо. — Не поздновато для тренировки?
— Могу сказать о тебе то же самое, — Бобби прищуривается, окидывая Астера оценивающим взглядом, от которого у меня холодеет внутри. — Разве у вас не было командного льда сегодня утром?
— Да, просто... — Астер делает едва заметное, почти неуловимое движение, одергивая штанину своих спортивных брюк. — Решили дополнительно потренироваться с...
— Джун, — напоминаю я, делая шаг из его тени.
Я натягиваю на лицо самую убедительную из своих профессиональных улыбок и протягиваю руку мужчине.
— Верно, извините, — Астер бросает на меня короткий, нечитаемый взгляд. — Это Роберт Деклан — генеральный директор «Сиэтл Сторм» и по совместительству наш сосед.
— Очень приятно познакомиться, — произношу я, и это почти не ложь.
Деклан — легендарная личность в мире спорта, но сейчас меня гораздо больше беспокоит то, как сильно Астер сжал челюсти.
— А это... Джун, — Астер делает паузу, и я кожей чувствую, как он принимает какое-то решение. Его рука собственническим жестом ложится мне на талию, пальцы уверенно впиваются в бок, притягивая к своему горячему телу. — Моя девушка.
Я замираю, не в силах поверить в то, что только что услышала. Мозг на мгновение просто отключается. Его ладонь на моей талии кажется клеймом, обжигающим через тонкую ткань, а моя улыбка окончательно превращается в неподвижную каменную маску. Все, что я могу в этот момент — это нервно сглотнуть, чувствуя, как ловушка захлопывается с глухим, фатальным щелчком.
— Девушка? Это же потрясающе, сынок! — Бобби расплывается в искреннем восторге.
Он тут же обнимает Астера, похлопывая его по спине так сильно, что я удивляюсь, как Хартман удерживает равновесие на своей «четверке» по шкале боли.
Затем Бобби переключается на меня и притягивает в теплое, почти отцовское объятие. Я стою как вкопанная, не зная, куда деть руки, и чувствую себя полным ничтожеством из-за этой внезапной лжи.
