— Ты перестраиваешься как пенсионерка на воскресной прогулке, милая, — не унимаюсь я, пытаясь заглушить то, как она начинает едва слышно напевать себе под нос.
— А ты ведешь себя как капризная принцесса.
— Капризная принцесса? Ты дважды нарушила правила дорожного движения, пока пропускала всех подряд.
— Тогда мне повезло, что штраф придет на твое имя.
— Я вычту его из твоей зарплаты, — я закатываю глаза, прекрасно зная, что никогда этого не сделаю. — Ты вообще видела, что там стоит знак?
— Оо, я не сказала? У меня зрение ниже среднего и, кажется, я забыла надеть линзы, когда мы срочно подорвались к Максу.
— Ты это не серьезно, — я резко оборачиваюсь к ней, бросая на нее обеспокоенный и злой взгляд.
— Нет, — хмыкает она, ничуть не смутившись. — Но твое выражение лица того стоило.
Я зажмуриваюсь и медленно трясу головой, стараясь прогнать картинку нашей аварии и желание придушить ее прямо здесь. В этот момент я уже не хочу ничего: ни тишины, ни встречи с Максвеллом, ни этой чертовой поездки. Я хочу только одного — наконец выбраться из этого замкнутого пространства, где пахнет вишней и поет Тейлор Свифт.
К моему огромному счастью, спустя два светофора мы наконец паркуемся у дома Макса. Пока мы ехали последние кварталы, атмосфера в машине незаметно изменилась — первоначальная агрессия выдохлась, оставив после себя какое-то странное, почти уютное послевкусие. Я уже тянусь к ручке двери, готовясь к привычной борьбе за свою независимость: я жду, что она сейчас выйдет следом, начнет давать мне напутствия или проверять, как я ступаю на ногу, но Джун даже не смотрит в мою сторону. Она просто достает телефон и проверяет какие-то уведомления.
— Просто позвони мне, когда освободишься, и я вернусь за тобой. Не вздумай идти пешком даже два квартала, Хартман, — предупреждающе произносит она, не отрываясь от экрана.
Я тяжело выдыхаю и выхожу из машины, кожей чувствуя ее взгляд на своей спине. Она не пытается контролировать мою встречу или лезть в мои дела. Она просто... страхует меня. И для кого-то вроде меня, привыкшего всегда и все тащить на себе, это ощущается чертовски непривычно. И пугающе хорошо.
Замах пятый. Джун
Roman holiday - Halsey
— Нам обязательно идти? — я закатываю глаза, стараясь скрыть за сарказмом тупую тревогу, которая ворочается где-то под ребрами. — Ты только после игры, Хартман. Тебе нужен лед, массаж и...
— Я обещал, что буду там, милая, — напоминает он, небрежно стягивая с себя галстук. Его голос звучит глухо, с той самой хрипотцой, которая появляется у него после запредельных нагрузок. — Парни хотят познакомиться с тобой и… Бобби тоже будет там.
Я чувствую, как внутри закипает желание придушить его прямо здесь, в этом тесном салоне, его же собственным галстуком. Придушить за его непроходимую глупость и это мальчишеское безрассудство. За то, что ему вообще хватило ума назвать меня своей девушкой перед лицом всей верхушки «Штормов». Теперь вместо того, чтобы делать свою работу — возвращать его колено к жизни в тишине гостиничного номера — я вынуждена таскаться с ним по сомнительным барам, натягивая фальшивую улыбку.
Салон автомобиля кажется слишком маленьким для нас двоих. Мне пришлось взять самый неприметный каршеринг, какой только нашелся в приложении, чтобы ни одна живая душа не увидела, в каком состоянии Астер на самом деле выползает со стадиона после игры. Воздух внутри пропитан тяжелым запахом триумфа, мужским потом и холодом льда, который, кажется, все еще исходит от его кожи. Хартман пытается стянуть пиджак, и я вижу, как у него едва заметно дергается веко от каждого движения — верный признак того, что боль уже не просто ноет, а кусает.
Это первый выездной матч «Штормов» с тех пор, как мы заключили нашу сделку. Я прилетела следом обычным рейсом, как какая-то тень, пока Хартман выкладывался на раскатке. Заселилась в номер по соседству, стараясь не попадаться на глаза людям, и мы встретились мельком только перед самым вбрасыванием, когда он нашел секунду, чтобы вручить мне специальный пропуск в семейную ложу. С того момента и до тех пор, пока он не рухнул на сиденье моей машины, у меня не было ни единого шанса коснуться его. В чисто лечебных целях, разумеется.
— И что? Из-за этого мы не можем опоздать? — хмурюсь я, поглядывая на часы. — Нам нужно чуть больше часа, чтобы привести твой отек в норму и...
— Мы в целом пробудем здесь чуть больше часа, — снова перебивает меня он, выходя из машины, чтобы пересесть назад.
— Мне нравится это не больше твоего, Джун. Я просто… хочу прийти туда, отметиться и вернуться в свой номер.
Я знаю, что он не лжет. И технически, учитывая те безумные нули, что он доплачивает мне за «актерское мастерство», этот выход в свет теперь тоже часть моего контракта. Но видеть его таким и не иметь возможности немедленно вмешаться — это по-человечески тяжело. Он выиграл этот матч, он герой вечера, но я знаю цену этой победы. Каждое его столкновение у борта, которое фанаты приветствовали ревом, отзывалось во мне фантомной болью в колене. Он мастерски скрывает это от команды, от Бобби, даже от меня пытается, но я читаю его тело как открытую книгу. Он балансирует на грани болевого шока, прикрываясь своим непомерным эго.
Астер начинает переодеваться прямо в машине, сбрасывая официальный костюм и доставая из сумки расслабленное худи и широкие спортивки. Я слышу, как отчетливо звенит пряжка его ремня о кольца на его пальцах, как шуршит дорогая ткань рубашки... слышу, как он едва сдерживает рваный, болезненный стон, когда ему приходится согнуть колено, чтобы стянуть штаны. Я демонстративно отворачиваюсь к окну, разглядывая пустую парковку, пока он копошится на заднем сиденье.
— Ну и как тебе? — спрашивает он спустя минуту.
— Оо, прости, — дергаю я носом, сохраняя на лице маску безразличия, — за подобный вид стриптиза я платить не собираюсь.
— Тогда что насчет предыдущих? — хмыкает он.
В его голосе проскальзывает тень прежнего сарказма, и я понимаю, что это его способ отвлечься от пульсирующей боли.
— Я разглядывала лишь твое колено, — напоминаю я. — Мой максимум сегодня — угостить тебя безалкогольным пивом, если будешь хорошо себя вести.
— Да я чертова дешевка, — он явно морщится, устраиваясь поудобнее. — Благо, это все не отменяет того факта, что этот бар я покину с горячей девушкой.
— Если ты продолжишь в том же духе, эта горячая девушка бросит тебя здесь у обочины и уедет в отель спать.
— Тогда в следующий раз тебе придется ждать меня в номере, а не смотреть лучший в мире спорт из семейной ложи.
Я закатываю глаза от его неисправимой самоуверенности. Чтобы занять руки и не сорваться на очередную колкость, я лезу в сумочку, перебирая в ней местный хаос: чеки, ключи, визитки. Наконец нахожу бордовый блеск и опускаю козырек с зеркалом.
— Так… ты расскажешь? — вдруг прерывает тишину Астер.
Судя по звукам, он завязывает шнурок на штанах, и это дается ему с трудом.
— О чем именно?
— Как тебе матч, — он произносит это чуть тише, с какой-то несвойственной ему неуверенностью.
— Если ты о том, было ли видно со стороны, что ты страдаешь — то нет.
— Но не тебе, верно?
— Специфика моей работы, Хартман, — я пожимаю плечами, касаясь губ аппликатором. — Ты пропустил два силовых приема в третьем периоде, потому что берег правую ногу. Обычный зритель этого не заметит, но я — да.
— А в целом? Это ведь был твой первый хоккейный матч?
Мой взгляд неконтролируемо падает на отражение Астера в чертово зеркале, и оно тут же открывает потрясающий, слишком детальный вид на его голый торс — он как раз скинул белоснежную рубашку, собираясь натянуть худи. Свет фонарей с улицы подчеркивает каждую линию его накачанного, рельефного тела, и я невольно задерживаю дыхание, который раз благодаря Бога за то, что на наши сеансы он приходит в спортивном белье.
— Вроде того, — я спохватываюсь и тут же с громким щелчком захлопываю козырек, будто этот резкий звук поможет мне остаться непойманной.
Но я возвращаю блеск в сумку, отчетливо чувствуя, как горят щеки.
— И?
— Неплохо, — сдаюсь я. — Очень… эмоционально.
— И это весь отзыв?
— Я похожа на спортивного обозревателя или что? Я даже правил-то толком не знаю. Только то, что нужно запихнуть шайбу в сетку и не убить друг друга в процессе.
Он на секунду замирает, и в машине воцаряется странная тишина, прерываемая лишь шуршанием его худи. Мне кажется странным, что он вообще об этом спрашивает. Будто его — звездного Астера Хартмана — действительно волнует мнение дилетанта о его игре. Словно ему важно, чтобы я оценила его не как пациента или громкую фамилию из газет, а как человека на льду.
— Но ты был хорош, — добавляю я тише, и это чистая правда. — Видно, как ты горишь этим, и… несмотря на все, что происходит с твоим телом, все еще наслаждаешься процессом.
— Меня подбадривала мысль о том, что, когда все закончится — ты снова окажешься передо мной на коленях, чтобы коснуться меня.
— Знаешь что? — я не выдерживаю и резко оборачиваюсь к нему. — Как насчет того, чтобы тебя лечил мой хороший знакомый? Уверена, вы найдете общие темы для разговоров, и он даже разрешит тебе есть твои дурацкие хлопья на завтрак.
— Оо, — тянет он, и я вижу в темноте его довольную ухмылку. — Ты ведь не думаешь, что теперь я променяю тебя на пачку хлопьев, милая?
— Еще одно грязное слово...
— И ты исполнишь все свои угрозы, верно?
— Именно!
Я тут же выхожу из машины, хлопая дверью, и набираю полной грудью холодный ночной воздух, стараясь сбросить с себя это липкое раздражение. Астер следует за мной спустя пару секунд, и мы стоим под мигающей неоновой вывеской бара — я вижу, как его едва заметно шатает, когда он пытается перенести вес на здоровую ногу.
Он неуклюже борется с капюшоном своей толстовки, пытаясь его поправить. Я тут же делаю шаг к нему, вторгаясь в его пространство. Я протягиваю руки и поправляю его воротник, делая вид для случайных прохожих, что я — заботливая девушка. Но на самом деле я с силой впиваюсь пальцами в плотную ткань его худи, чуть встряхивая его, чтобы он почувствовал всю серьезность моих слов и увидел мой гнев в упор.
— Теперь слушай меня внимательно, — я чуть щурюсь, глядя ему прямо в глаза, чтобы он понял: я не шучу. — Мы заходим внутрь, и ты тут же находишь себе место, куда прижмешь свой зад на оставшийся вечер. Ты не встаешь без необходимости, не пьешь алкоголь и ешь только то, от чего в обычной жизни тебя бы стошнило — овощи, фрукты… максимум, жареная рыба.
— Я получу поблажку на кляр? — он пытается строить мне глазки, но я вижу, как за этой привычной бравадой мелькает настоящая, тягучая физическая боль.
— Не в этой жизни, Астер.
Я подаюсь вперед и притягиваю его за воротник худи чуть ближе, чтобы поправить капюшон. Он дергается от неожиданности так сильно, что едва не теряет равновесие — колено подводит его в самый неподходящий момент. Чтобы удержаться на ногах, его руки инстинктивно ложатся на мои бедра по бокам, и Астер нависает надо мной, подавляя своим ростом. Я чувствую холод его серебряных колец даже сквозь плотную ткань моих брюк. Мне приходится на секунду задержать дыхание, чтобы не захлебнуться его одеколоном — смесью дорогого парфюма, свежего льда и чего-то чисто его.
— Я будто уже умер и оказался на небесах, милая, — шепчет он, и его пальцы на моих бедрах едва заметно сжимаются.
— Кстати об этом, — напоминаю я, когда он рискует и притягивает меня еще на сантиметр ближе, сокращая расстояние до опасного минимума. — Если ты перейдешь черту, начнешь строить из себя героя или распускать руки больше, чем того требует наше шоу — ты не доживешь до следующего матча, милый. Я лично вколю тебе паралитик вместо витаминов, и…
— Вот теперь мы звучим как самая настоящая пара, — он понижает голос до бархатистого рокота и не сводит с меня глаз, в которых сейчас искрит что-то потяжелее обычного раздражения.
— Извини?
— Ты назвала меня милым.
— Нет, не называла.
— Еще как назвала, — он расплывается в довольной, почти кошачьей улыбке, медленно облизывая губы, и я на мгновение зависаю, глядя на это движение.
— Это всего лишь разговорная форма слова «придурок», — протестую я, поспешно отступая назад и разрывая этот странный контакт.
— В своем слове «милая» я не закладываю такой смысл.
— Потому что все, что ты говоришь, не имеет вообще какого-либо смысла. Идем.
Я разворачиваюсь к двери бара, собираясь потянуть ручку на себя, но Хартман, несмотря на свое состояние, опережает меня. Он делает шаг вперед, на мгновение замирая от вспышки боли в суставе, но тут же берет себя в руки. Он открывает дверь и придерживает ее, стараясь сохранять абсолютно невозмутимое лицо, хотя его хромота становится все более явной.
Внутри бара нас оглушает шум: звон бокалов, крики болельщиков у экранов и сухой стук бильярдных шаров. Воздух здесь тяжелый, пропитанный запахом хмеля и жареной еды. Астер быстро осматривает зал в поисках своих, и, заметив знакомые макушки, его рука ложится мне на поясницу. Без лишних слов он собственническим жестом подталкивает меня вперед, направляя к большому круглому столику в глубине заведения.
— Хэй! — тянет один из парней, заметив нас. — А вот и вы!
— Пришлось переодеваться прямо в машине, — ворчит Астер, заметно раздраженный своей беспомощностью, и поочередно пожимает руки всем присутствующим, включая Бобби.
— И ты ждешь, что мы в это поверим? — хмыкает незнакомый мне блондин, сканируя меня взглядом. — С такой красоткой вы явно опоздали не из-за переодеваний. Скорее, там были игры на раздевание и…
— Давай-ка поуважительнее, Логан, — перебивает его Астер.
— Извини, кэп, неудачный комплимент для…
— Да, — Астер делает паузу, собственнически придвигаясь ко мне ближе. — Это…
— Джун Вэнс, — представляюсь я сама, не дожидаясь, пока он подберет слова.
Я протягиваю руку каждому, чье имя он называет.
— Бобби ты знаешь, а остальные — Гарри, Логан, Китт и Мэтью.
— Очень приятно, — я поджимаю губы в вежливой улыбке.
Астер отодвигает для меня стул с такой обходительностью, будто мы на светском приеме, а не в спортивном пабе, и только потом садится сам, едва сдерживая гримасу, когда сгибает ногу.
— Рад тебя видеть, Джун, — первым отзывается Деклан, кивая мне.
— Взаимно, сэр… в смысле, Бобби, — тут же исправляюсь я, чувствуя себя немного неловко под прицелом стольких глаз.
— Даже так, — глаза парня рядом, кажется, это Гарри, загораются азартом. Он наваливается грудью на стол, подпирая лицо кулаками и не скрывая широкой ухмылки. — Если ты зовешь его так, должно быть, у вас с Эйсом действительно все серьезно.
— Надеюсь на это, — вру я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально естественно и мягко.
— Я хочу знать все подробности! — уверяет Гарри. — Я чувствую себя так, будто меня лишили статуса «лучшего друга», потому что о таких новостях этого засранца я узнаю вместе со всеми.
— Мы просто… не хотели афишировать и…
— И этот засранец только что лишил тебя этого статуса, — вмешивается Астер.
Он по-хозяйски закидывает руку на спинку моего стула, фактически обнимая меня за плечи.
— С чего бы это? — Гарри звучит почти обиженно.
— У меня теперь есть девушка, мужик, — фыркает Хартман, и я чувствую тепло его тела так близко, что это начинает мешать мне думать. — Теперь она — мой лучший друг.
— Это нечестно, я…
