Я скептически смотрю на ее внешний вид. Мантия Гарри Поттера. На голове острая шляпа с широкими полями. Галстук.
Из гостиной доносятся жаркие споры читательского клуба.
— Красиво, — замечаю.
Просто ради приличия.
Потому что я очень вежливый свекор.
— Спасибо, — девчонка краснеет.
— Пойдем, — сын уводит жену.
Я уныло вздыхаю им вслед.
Говорят, мальчики выбирают жен под стать матери.
Наш Артем выбрал припизднутую. В хорошем смысле.
Вот и думайте!
Нацеливаюсь на внука.
— Вкусно? — спрашиваю, гладя по голове и усыпляя бдительность.
— Да-а. Еще хочу…
Подтянув блюдо, беру нож со стола и отрезаю щедрый кусок. Сглатываю слюни.
— Держи, пацан.
— Спасибо, дед!
Дед.
М-да.
— Ну… а бабушка твоя где? — спрашиваю как бы между прочим, поглядывая в окно.
— Кто?
— Пирог-то кто готовил, — небрежно киваю.
— Оля! — Соломон невозмутимо отвечает.
Оля!
А я — дед!
Приплыли, карасики!
— Ну? И где она?
— Кто?
— Оля! — снова киваю на пирог.
Соломон смачно слизывает сахарную пудру с куска и, махнув рукой, отчитывается:
— А Оля ушла, дедушка! К ней Валерон приехал…
Глава 12. Илья
Валерон, значит-с!
— И на чем же Валерон приехал за… Олей? — бычу в окно.
Вариантов тьма: такси, троллейбус.
Инвалидная коляска тоже транспорт.
— На машине, дедушка! — простодушно отвечает Сол, продолжая надругательство над бедной шарлоткой.
— Ясненько, — ставлю руки на пояс джинсов и склоняю голову набок. На улице темнеет. Вечер. — А… что за машина?
— Большая такая, дедушка. Большая-пребольшая, — Соломон старается, отвечая.
Усмехаюсь добродушно. Пытаюсь, по крайней мере.
— Что? Больше, чем моя? — оборачиваюсь.
Мальчуган закатывает глаза, что-то там кумекает и выносит свой вердикт:
— Больше, дедушка. Намного больше, чем твоя!
— Ясно, — то ли половицы скрипят, то ли зубы мои.
Надо менять «Туарег».
Давно хотел.
Тесноватая стала.
Лениво чешу бороду. Займусь до Нового года.
— Ладно, — резко кивнув самому себе, подхожу к парню и еще раз ерошу упругие кудри. — Давай, пацан. Учись хорошо. И английский не пропускай. Проверю.
— А ты разве Олин пирог не будешь?
Олин пирог, твою мать.
— Не буду, — посматриваю на запорошенный пудрой бисквит. — Я… пока сыт.
Разминая затекшую шею, иду в коридор и обуваю берцы.
Больше, чем моя, блядь.
Крузак, что ль?
Хорошо нынче пенсионеры живут, на широкую ногу. Считай, можно не бояться — смело смотреть в будущее.
— Пап, ты уже поехал? — успевает поймать меня Артем.
— Ага. Поеду потихоньку.
Оба вздрагиваем, потому что из гостиной доносится женский ржач и аплодисменты. Надо делать ноги, иначе меня снесут.
— Леву с Лешей ждать не будешь? Скоро ведь проснутся… — сын почесывает затылок.
Наши близнецы. Лев и Алексей. Почти как братья Толстые, только Артемовичи и Александровы. Кудрявые, шустрые болтуны, сносящие все на своем пути. Трещину на полу видите? Да-да. Вот эту. Жирную и глубокую. А это керамогранит. Срок службы — от тридцати до пятидесяти лет при условии, что в доме нет трехлетних близнецов.
— Завтра заеду перед сборами, Артем. Повожусь с ними немного.
— Завтра не надо, пап, — сын предостерегает.
Всегда так делает. Значит, мать здесь будет. Чтоб я не отсвечивал и не портил ей настроение своей александровской физиономией.
— Разберемся. Что у тебя там с турнирами? Расскажешь? — хватаю куртку.
— В ближайшие несколько дней все решится. Очень надеюсь, что пройду на открытый чемпионат Австралии. Ждем списки. Волнуюсь.
— Желаю удачи, сынок! — дружески бью по плечу.
— Ты береги себя, пап. Радикулит ведь не шутки.
— Да уж. Плакать хочется, — вздыхаю и бодро шагаю к «Туарегу».
Присматриваюсь.
И цвет давно какой-то тускловатый. Плюс крыло бы левое покрасить. Чехлы в салоне поменять на кожаные. Акустику новую опять же не мешало бы…
«Да! Тесно!» — ерзаю в водительском кресле.
Продам!
Телефон на передней панели от вибрации аж подпрыгивает.
— Да, — отвечаю, выворачивая руль и выезжая со стоянки.
— Илья Владимирович! — пропевает мелодичный голос.
— Да, Ален. Давай не сегодня… — сразу сливаюсь.
— Кхм-кхм… Илья Владимирович! — немного обвиняюще, но все так же ласково произносит. — Вы нам не поможете?
— Говори.
— Надо в караоке подкинуть.
Караоке. Терпеть не могу.
— Подкину, — тем не менее отвечаю. — Но заходить туда не буду.
— Конечно-конечно. Подъезжайте к Управлению.
— Полчаса, Ален.
— Спасибо, Илья Владимирович! — игриво завершает разговор.
Я хмурюсь.
И мать перенабираю. Лучше сейчас, по пути, чем когда дома буду.
— Илюша! Ну как ты? Может, покушать заедешь?
— Привет. Некогда. Ты звонила?
— Звонила, конечно. Хотела свадьбу обсудить. Ну какая у нас Настенька хорошенькая. Прямо загляденье. Девочка моя. Как тростиночка на ветру.
— Красивая, — соглашаюсь.
Даже улыбаюсь в полутьме. С сыном за десять лет всякое бывало. Когда разводились, он уже подросток был. Обижался, может, мать настраивала против. Не знаю. Хотя на Ольгу непохоже…
Хрен его знает.
Женимся мы на одних, разводимся уже с другими. Как тумблер у них там в голове переключается. Столько всего вылезает. Мама дорогая.
Дочка — отдушина моя была. Мудрая, ласковая, на Олю похожая. Все лучшее от нас взяла и сохранила. Люблю Настену. Горжусь ей! А как в том платье свадебном увидел — дар речи потерял. Вся жизнь перед глазами грузовым составом пронеслась. Сердце скрючило, узлом связало. Нервы канатами натянулись.
— А эта-то… твоя. Жена бывшая. Пришла, вырядилась. Платье с голыми руками надела. Видел?
— Ну надела, — пожимаю плечами. — И что из этого?
— А в ее возрасте уже такие открытые платья никто не носит, — ворчит, — бабушка уже. Головой надо думать.
— Что ж ей теперь… в водолазный костюм наряжаться? Ерунду тоже не неси, мам!
Хорошее было платье. То, что надо, прикрыто. Все думал, Оля грудь сделала. Весь вечер мыслями маялся. А это, оказывается, такие накладки специальные.
