— Больше, дедушка. Намного больше, чем твоя!
— Ясно, — то ли половицы скрипят, то ли зубы мои.
Надо менять «Туарег».
Давно хотел.
Тесноватая стала.
Лениво чешу бороду. Займусь до Нового года.
— Ладно, — резко кивнув самому себе, подхожу к парню и еще раз ерошу упругие кудри. — Давай, пацан. Учись хорошо. И английский не пропускай. Проверю.
— А ты разве Олин пирог не будешь?
Олин пирог, твою мать.
— Не буду, — посматриваю на запорошенный пудрой бисквит. — Я… пока сыт.
Разминая затекшую шею, иду в коридор и обуваю берцы.
Больше, чем моя, блядь.
Крузак, что ль?
Хорошо нынче пенсионеры живут, на широкую ногу. Считай, можно не бояться — смело смотреть в будущее.
— Пап, ты уже поехал? — успевает поймать меня Артем.
— Ага. Поеду потихоньку.
Оба вздрагиваем, потому что из гостиной доносится женский ржач и аплодисменты. Надо делать ноги, иначе меня снесут.
— Леву с Лешей ждать не будешь? Скоро ведь проснутся… — сын почесывает затылок.
Наши близнецы. Лев и Алексей. Почти как братья Толстые, только Артемовичи и Александровы. Кудрявые, шустрые болтуны, сносящие все на своем пути. Трещину на полу видите? Да-да. Вот эту. Жирную и глубокую. А это керамогранит. Срок службы — от тридцати до пятидесяти лет при условии, что в доме нет трехлетних близнецов.
— Завтра заеду перед сборами, Артем. Повожусь с ними немного.
— Завтра не надо, пап, — сын предостерегает.
Всегда так делает. Значит, мать здесь будет. Чтоб я не отсвечивал и не портил ей настроение своей александровской физиономией.
— Разберемся. Что у тебя там с турнирами? Расскажешь? — хватаю куртку.
— В ближайшие несколько дней все решится. Очень надеюсь, что пройду на открытый чемпионат Австралии. Ждем списки. Волнуюсь.
— Желаю удачи, сынок! — дружески бью по плечу.
— Ты береги себя, пап. Радикулит ведь не шутки.
— Да уж. Плакать хочется, — вздыхаю и бодро шагаю к «Туарегу».
Присматриваюсь.
И цвет давно какой-то тускловатый. Плюс крыло бы левое покрасить. Чехлы в салоне поменять на кожаные. Акустику новую опять же не мешало бы…
«Да! Тесно!» — ерзаю в водительском кресле.
Продам!
Телефон на передней панели от вибрации аж подпрыгивает.
— Да, — отвечаю, выворачивая руль и выезжая со стоянки.
— Илья Владимирович! — пропевает мелодичный голос.
— Да, Ален. Давай не сегодня… — сразу сливаюсь.
— Кхм-кхм… Илья Владимирович! — немного обвиняюще, но все так же ласково произносит. — Вы нам не поможете?
— Говори.
— Надо в караоке подкинуть.
Караоке. Терпеть не могу.
— Подкину, — тем не менее отвечаю. — Но заходить туда не буду.
— Конечно-конечно. Подъезжайте к Управлению.
— Полчаса, Ален.
— Спасибо, Илья Владимирович! — игриво завершает разговор.
Я хмурюсь.
И мать перенабираю. Лучше сейчас, по пути, чем когда дома буду.
— Илюша! Ну как ты? Может, покушать заедешь?
— Привет. Некогда. Ты звонила?
— Звонила, конечно. Хотела свадьбу обсудить. Ну какая у нас Настенька хорошенькая. Прямо загляденье. Девочка моя. Как тростиночка на ветру.
— Красивая, — соглашаюсь.
Даже улыбаюсь в полутьме. С сыном за десять лет всякое бывало. Когда разводились, он уже подросток был. Обижался, может, мать настраивала против. Не знаю. Хотя на Ольгу непохоже…
Хрен его знает.
Женимся мы на одних, разводимся уже с другими. Как тумблер у них там в голове переключается. Столько всего вылезает. Мама дорогая.
Дочка — отдушина моя была. Мудрая, ласковая, на Олю похожая. Все лучшее от нас взяла и сохранила. Люблю Настену. Горжусь ей! А как в том платье свадебном увидел — дар речи потерял. Вся жизнь перед глазами грузовым составом пронеслась. Сердце скрючило, узлом связало. Нервы канатами натянулись.
— А эта-то… твоя. Жена бывшая. Пришла, вырядилась. Платье с голыми руками надела. Видел?
— Ну надела, — пожимаю плечами. — И что из этого?
— А в ее возрасте уже такие открытые платья никто не носит, — ворчит, — бабушка уже. Головой надо думать.
— Что ж ей теперь… в водолазный костюм наряжаться? Ерунду тоже не неси, мам!
Хорошее было платье. То, что надо, прикрыто. Все думал, Оля грудь сделала. Весь вечер мыслями маялся. А это, оказывается, такие накладки специальные.
Силиконовые, что ль?
Двадцать первый век!
Мама дальше старается:
— Живет в вашей квартире — королева такая! А ты сколько за свою еще платил? Разве это справедливо?
— Так. По существу что-то будет?
— А все-таки хорошая свадьба была, Илья! Настенька наша выросла, — в голосе матери слышатся слезы.
Я останавливаюсь рядом со входом в Управление и поглядываю на крыльцо.
— Ладно, мам. Отцу привет. Я занят, — сбрасываю вызов и убираю телефон.
В машину садится Алена. Пахнет празднично. Цветами, шампанским и духами.
— Привет, — мажет по моей щеке губами и улыбается. Весело ей. — Можно ведь я схожу в караоке? — с улыбкой спрашивает.
— Сходи. Зачем у меня спрашиваешь? — не понимаю.
— Спасибо, Илюша! — Алена счастливо вздыхает и поправляет темные волнистые волосы. — С нами мои подружки поедут. Ладно? Из бухгалтерии. — Жестом подзывает шумную женскую компанию.
Я хмурюсь.
Больше караоке и пенсионеров терпеть не могу только подружек. Пьяных, вечно лезущих с расспросами и не чувствующих личных границ!
Глава 13. Ольга
— А как звучит восхитительное Ариозо Ленского: «Я люблю вас. Я люблю вас, Ольга. Как одна безумная душа поэта еще любить осуждена…», — зычным баритоном пропевает Валерий и многозначительно накрывает мою ладонь рукой.
Я закатываю глаза, излишне скромно улыбаюсь и смотрю в окно автомобиля на проплывающий мимо любимый город.
Как же душно!
— А ты знаешь, Олечка, кто именно предложил Чайковскому написать эту оперу к «Евгению Онегину»?
— Пушкин? — шучу, чтобы хоть как-то разрядить обстановку.
— Ну что ты, Олечка! — Валера смотрит на меня снисходительно и взглядом ищет место для парковки возле моего дома. — Александр Сергеевич трагически погиб за сорок лет до этого дня.
Дышать нечем.
— А взять в работу это великое произведение, Петру Ильичу посоветовала Елизавета Лавровская. Сначала мысль показалась ему абсурдной. Это ведь «святая книга». Он бы во сне к ней прикоснуться не осмелился…
— Что-то мне это напоминает… — ворчу, сдувая волосы со лба.
— Но вскоре идея его захватила…
Я посматриваю на умное лицо с ухоженной бородой. Стекла очков с тонкой оправой золотого цвета поблескивают.
— И как скоро это было? — рассматриваю свой маникюр. Даже не надеюсь, что мой намек будет понят как надо.
Валерий теряется:
— Этого я не знаю…
— Боже. Расслабься, пожалуйста! — Мне вдруг становится жаль, что я была так остра на язык. — Я пошутила.
— Нет, если надо, я этот вопрос изучу, — снисходительно произносит.
— Нет… Я все-таки открою окно! — пробормотав, освобождаю руку и нажимаю на кнопку.
Высовываюсь.
Вдыхаю морозный нижегородский воздух.
Хорошо становится. Как в детстве. На губы попадают мимо пролетающие снежинки.
«Везет же мне на мужиков без чувства юмора», — сокрушаюсь сама с собой. Прямо карма какая-то из прошлой жизни. Надо было с Андрюшей Персиковым из нашей школьной команды КВН начать встречаться. Он, между прочим, пробился, уехал в Москву и сейчас часто мелькает в телевизоре. Влюблен в меня был до безумия.
А я все ждала, когда сердце екнет.
Екнуло, блин.
Оглядываюсь по сторонам. С опаской.
«Туарега» на стоянке нет.
