Здесь и магниты, и детские рисунки, и прочая требуха.
Но главное — наша семейная почта.
Этот ритуал я внедрила не так давно, но исправно пополняю ящики всех домочадцев. А вот они считают идею странной, поэтому мой отсек всегда пуст.
Я сажусь за стол, попиваю свой вкусный, жасминовый чай.
Настраиваюсь.
Схватив ручку, посматриваю под мойку и пишу послание дня для сына:
«Я знаю, что ты самостоятельный мужчина. Самостоятельные мужчины выносят мусор. Целую. Твоя мама».
Затем для дочери.
«В твоем портфеле две конфеты. Первая — для тебя, если будет грустно. Вторая — для того, кто еще грустнее. Если таких нет — не ешь, пожалуйста, две. Беллочка Юрьевна в отпуске, а пойти к незнакомому стоматологу ты откажешься. Целую, моя милая. Твоя мама».
И маме:
«Не забудь закрыть дверь, когда пойдешь на рынок. Не покупай яйца, даже если они дешевле, чем вчера. У нас в холодильнике четыре десятка. Даже если на пять рублей, мама. Не надо. Умоляю. Целую. Твоя дочь Мила»
После завтрака направляюсь в свою спальню мимо просторной гостиной и «рисую» лицо. Настроение у меня распрекрасное, но, когда я открываю платяной шкаф, на глаза сразу же попадается коробка от старого принтера, которая должна быть заставлена другими коробками. От обуви и постельного белья.
Всю легкость сносит горькая удушливая волна.
Я качаю головой.
Грустно улыбаюсь.
Уже гораздо медленнее выбираю рубашку мужского кроя и джинсы глубокого синего цвета.
Одевшись, дополняю образ аксессуарами. Объемным колье-гвоздем и серьгами. На мочке одного уха покачивается луна, другого — солнце.
У порога отыскиваю красные кожаные балетки, прячу распущенные волосы под ярким, шелковым платком и наполняю нужной всячиной плетеную сумку через плечо.
На нос опускаю массивные солнцезащитные очки в глянцевой черной оправе.
Курогрудку второй день будто бы случайно забываю в холодильнике и выбегаю из квартиры.
Получается очутиться в офисе до того, как небо затянет тучами, а укладку испортят тяжелые капли дождя.
Поздоровавшись с охраной, захожу в лифт и вздрагиваю, когда закрывающиеся двери останавливает сильная рука.
— Доброе утро, Давид Андреевич! — приветливо здороваюсь с соседом.
— Доброе! — он хмуро осматривает лифт, мою одежду, встает ко мне спиной и нажимает на кнопку.
Молча изучаю черный классический костюм и воротник белой рубашки, еле заметную седину у висков. В носу ощущается легкий аромат табака и мужского парфюма.
Из лифта выходим друг за другом.
Я впервые замечаю, как два моих шага попадают ровно в такт к его одному, и раздумывая об этом не сразу замечаю, что мой ключ не подходит к замку.
— Что за черт? — шепчу, распрямляясь и воинственно обнимая ремешок сумки на плече. — И как это называется?
— Без этого будет сложно, Мила! — летит хриплое в спину.
Обернувшись, зависаю на черном шелковом галстуке и слышу легкое позвякивание чуть справа.
— Вы поменяли замок в моем кабинете? — теперь я хмурюсь и шокировано забираю связку ключей.
— Это сделала управляющая компания. Не буду скрывать — по моему запросу.
Я открываю дверь и сразу же зажигаю свет.
— Я думала, ваша щедрость ограничится помощью Ашоту, — говорю, разворачиваясь и приобнимая дверь.
Литвинов смотрит мне в глаза и, прежде чем скрыться в своем прокуренном кабинете, с мрачной иронией отвечает:
— Будем считать — это на сдачу. Хорошего дня.
Глава 11. Милослава
— Плюшка была миленькой — всхлипывает Диляра.
Я изображаю полнейшую вовлеченность, но украдкой поглядываю на дверь с новым замком.
В своей жизни я привыкла полагаться только на себя. И нет — никакая я не жертва — это мой осознанный взрослый выбор. Прожить эту жизнь ярко и в кайф, но без партнера.
Отсюда — мой шок!
Для кого-то подобное проявление Давидом Андреевичем Литвиновым самцовости и мужской заботы — самое настоящее счастье.
Но только не для Милославы Селивановой.
Я привыкла сама вести дела и не быть никому обязанной. Сейчас же чувствую себя именно так. Вчера облапал за просто так. Сегодня вот замки поменял. Что теперь меня ждет?
Мало ли что там у него в голове?
Может быть, он вообще контуженый!
Выглядит Давид Андреевич как питбуль — черный, насупленный и мрачный. Вот теперь и думай, что он хочет на самовыгуле и без намордника Прижимался ко мне вчера своими гениталиями. Я ведь взрослая женщина — все прочувствовала.
— Беленькой, а на лапках такие пятнышки. Будто сапожки, знаете? И хвост Хвост такой необычный. Т-о-олстый, дли-и-инный, как у питбуля
— Простите? Как у питбуля? — округляю глаза, выплывая из мыслей.
— Ну Хвост у моей Плюшки! — обиженно смотрит на меня.
Уверена, лицо мое в цвет акцентной стены напротив — терракотовым становится.
Господи, что за мысли, Селиванова!
Секс для тебя давным-давно — максимум слово из четырех букв в сканворде, название коктейля в отпуске или разборки с соседями сверху. Они так шумят — вот честно, другого эпитета не подберу — я затрахалась!
Участковый наш вопрос решить не может, всем остальным из подъезда тоже все равно. Беспредел какой-то.
— Вы показывали фото Плюши. Я помню. — живенько киваю и делаю пометку в блокноте. — И правда, она была очень милой собакой. Никогда таких не встречала!
— Спасибо, — Диляра с гордостью благодарит и вытирает слезы пухлыми пальцами. — Муж смеялся над Плюшей, называл ее Тумбочкой из-за того, что она была неповоротливой Но для английского бульдога это нормально
Вот
Кажется, нащупала что-то стоящее.
— Вам было обидно, когда ваш муж так ее называл?
— Очень. Мы с Игорем из-за этого ругались.
— Вы говорили, что практически не ругаетесь с мужем? — подглядываю в блокнот.
— Да А вот из-за Плюшки я на него крепко обижалась. Он оправдывался. Мол, это шутка, но я чувствовала, что специально так говорит. Чтоб меня позлить
— Что еще вы чувствовали, когда Игорь называл вашу собаку Тумбочкой?
— Я на него злилась. — шмыгает носом.
— Это все?
— Нет Мне казалось Боже, это так стыдно.
— Стыдно сейчас озвучить при мне или то, что говорил Игорь, казалось вам стыдным?
Она замирает и смотрит в окно.
Думает долго.
— И то и другое стыдно — тихо отвечает.
— Мы можем не говорить об этом, если
— Нет, я скажу, Мила. Мне казалось, что Игорь говорит это мне. — поворачивается и выплескивает из себя.
— То, как обзывает собаку? — я удивляюсь.
— Да Что я толстая. Я неповоротливая
— Он вам говорил когда-то так?
— Напрямую в мой адрес муж такое сказать не может.
— Хотите — поговорим об этом?
— Д-да — плачет еще сильнее. — Игорь никогда не критиковал мою фигуру, тем более что она испортилась после того, как я родила детей.
— Напомните, сколько лет вашим малышам?
— Младшему четырнадцать, — смущаясь, озвучивает возраст.
— Ах Ясно. — обескураженно делаю пометку.
Мой кабинет не создан для того, чтобы обвинять или давить. Я даю людям поддержку. А в случае с фигурой сама склонна к полноте, поэтому знаю, как это сложно — держать себя в руках. Клянусь курогрудью!
Сессия заканчивается как никогда продуктивно — постановкой проблемы.
Очень часто наши беды связаны не с конкретной потерей, а с чувствами, которыми мы себе по отношению к ней разрешаем. У Диляры умерла собака, но это не только питомец. Еще и буфер в отношениях с мужем. Контейнер из ее обид и замалчиваний.
Мы прощаемся до следующего раза.
Как только остаюсь одна и заканчиваю с записями, в дверь настойчиво стучат. Следующая клиентка назначена через час, у меня окно, поэтому даже не удивляюсь, когда на пороге оказывается Литвинов.
Без пиджака и с подвернутыми до локтей рукавами белоснежной рубашки.
— Можно? — с интересом осматривается.
— Давид Андреевич, проходите! — я поправляю платок и смотрю на свой кабинет мужскими глазами.
Здесь — очень по-домашнему.
Рабочая зона с письменным столом и офисным стулом у окна.
В стороне мягкий, обволакивающий диван и уютные кресла.
Их два.
Одно — глубокое, в которое проваливаешься, как в воздушное облачко. Второе — больше похоже на классический советский вариант с деревянными подлокотниками. Твердое, с высокой спинкой. Развалиться в таком не получится, но не все чувствуют себя безопасно в облаках. Кому-то нравится ощущать под собой жесткую реальность.
Перед консультацией я всегда интересуюсь, какое кресло сегодня хочет выбрать клиент? Сама же довольствуюсь свободным.
Между кресел стоит журнальный столик, на котором я храню салфетки, графин с водой и волшебную тактильную коробочку. В ней есть гладкие морские камни, шарики с шипами и различные деревянные фигурки. Каждый возьмет свое. Ведь кому-то легче говорить, когда руки чем-то заняты. Я и сама такая.
На стенах нет ничего кричащего. Только одна картина. Моя любимая. На ней из черной сухой земли в обыденную, даже ужасающую серость пробивается зеленый, нежный росток. Это сакральный смысл моего ремесла. Дарить надежду на рост и верить в силу людей.
