Кажется, нащупала что-то стоящее.
— Вам было обидно, когда ваш муж так ее называл?
— Очень. Мы с Игорем из-за этого ругались.
— Вы говорили, что практически не ругаетесь с мужем? — подглядываю в блокнот.
— Да А вот из-за Плюшки я на него крепко обижалась. Он оправдывался. Мол, это шутка, но я чувствовала, что специально так говорит. Чтоб меня позлить
— Что еще вы чувствовали, когда Игорь называл вашу собаку Тумбочкой?
— Я на него злилась. — шмыгает носом.
— Это все?
— Нет Мне казалось Боже, это так стыдно.
— Стыдно сейчас озвучить при мне или то, что говорил Игорь, казалось вам стыдным?
Она замирает и смотрит в окно.
Думает долго.
— И то и другое стыдно — тихо отвечает.
— Мы можем не говорить об этом, если
— Нет, я скажу, Мила. Мне казалось, что Игорь говорит это мне. — поворачивается и выплескивает из себя.
— То, как обзывает собаку? — я удивляюсь.
— Да Что я толстая. Я неповоротливая
— Он вам говорил когда-то так?
— Напрямую в мой адрес муж такое сказать не может.
— Хотите — поговорим об этом?
— Д-да — плачет еще сильнее. — Игорь никогда не критиковал мою фигуру, тем более что она испортилась после того, как я родила детей.
— Напомните, сколько лет вашим малышам?
— Младшему четырнадцать, — смущаясь, озвучивает возраст.
— Ах Ясно. — обескураженно делаю пометку.
Мой кабинет не создан для того, чтобы обвинять или давить. Я даю людям поддержку. А в случае с фигурой сама склонна к полноте, поэтому знаю, как это сложно — держать себя в руках. Клянусь курогрудью!
Сессия заканчивается как никогда продуктивно — постановкой проблемы.
Очень часто наши беды связаны не с конкретной потерей, а с чувствами, которыми мы себе по отношению к ней разрешаем. У Диляры умерла собака, но это не только питомец. Еще и буфер в отношениях с мужем. Контейнер из ее обид и замалчиваний.
Мы прощаемся до следующего раза.
Как только остаюсь одна и заканчиваю с записями, в дверь настойчиво стучат. Следующая клиентка назначена через час, у меня окно, поэтому даже не удивляюсь, когда на пороге оказывается Литвинов.
Без пиджака и с подвернутыми до локтей рукавами белоснежной рубашки.
— Можно? — с интересом осматривается.
— Давид Андреевич, проходите! — я поправляю платок и смотрю на свой кабинет мужскими глазами.
Здесь — очень по-домашнему.
Рабочая зона с письменным столом и офисным стулом у окна.
В стороне мягкий, обволакивающий диван и уютные кресла.
Их два.
Одно — глубокое, в которое проваливаешься, как в воздушное облачко. Второе — больше похоже на классический советский вариант с деревянными подлокотниками. Твердое, с высокой спинкой. Развалиться в таком не получится, но не все чувствуют себя безопасно в облаках. Кому-то нравится ощущать под собой жесткую реальность.
Перед консультацией я всегда интересуюсь, какое кресло сегодня хочет выбрать клиент? Сама же довольствуюсь свободным.
Между кресел стоит журнальный столик, на котором я храню салфетки, графин с водой и волшебную тактильную коробочку. В ней есть гладкие морские камни, шарики с шипами и различные деревянные фигурки. Каждый возьмет свое. Ведь кому-то легче говорить, когда руки чем-то заняты. Я и сама такая.
На стенах нет ничего кричащего. Только одна картина. Моя любимая. На ней из черной сухой земли в обыденную, даже ужасающую серость пробивается зеленый, нежный росток. Это сакральный смысл моего ремесла. Дарить надежду на рост и верить в силу людей.
— А хотите чай? — я вдруг решаю быть гостеприимной хозяйкой.
В конце концов, человек он неплохой. Отзывчивый. Это я уже поняла.
— Чай? С вами? Можно — говорит он как-то завороженно, разглядывая мое лицо.
Я задираю подбородок и дефилирую к импровизированной кухне. У меня здесь порядок. Бардак я не люблю, а от грязной посуды начинаю чесаться — антисанитария же полная.
— У меня здесь целая чайная коллекция по настроению, — оборачиваюсь, чтобы проверить, куда он смотрит. Успокоившись, что в окно, предлагаю. — Вы можете выбрать любое кресло, Давид Андреевич.
Отвлекаюсь и рассматриваю кружки с мотивационными надписями.
«Психолог от Бога»
«Все хотят результат, а я — выходной»
«Иногда человека не надо чинить. Его надо обнять»
«Я раньше почему злой был, потому что у меня психолога не было»
Себе выбираю первую, ему — последнюю, и тянусь к подносу с чаем.
Улыбаюсь.
— Итак. Что вы выберете? При усталости — облепиховый. При тревоге — с мятой. Если настроения нет — закатываю глаза, подозревая, что это его случай. — С апельсином и клубникой
— Мне без разницы. А вы какой будете?
— Жасминовый. — беру пакетик.
— И от какого он недуга?
— Это секрет, — оборачиваюсь с мягкой улыбкой и качаю головой, потому что вместо того, чтобы занять одно из двух кресел, он уселся на мой офисный стул и разглядывает семейные фотографии. Дети на них совсем маленькие, на одной даже есть Андрей. — Вы заняли мое место.
— Не люблю сидеть спиной к входу, — говорит он, наконец-то отводя глаза от стола и складывая руки на груди. — Привычка.
— Вы хотите поговорить об этом? — включаю психолога.
— А чего об этом разговаривать? Двадцать лет в засаде штаны просиживал.
— Так что с чаем, Давид Андреевич? — мягко напоминаю.
Он усмехается.
— Только не мята. Меня с нее воротит, будто я гамна въеб В общем, не люблю!
Я качаю головой неодобрительно.
Какой же он матершинник и грубиян! Но с харизмой.
И хвост. Хвост как у питбуля.
Зачем мне эта информация?
— Тогда будете пить, что дают. — ворчу под нос и с заплетающимися ногами несусь к столу.
— Главное, что дают — прилетает куда-то в грудь и растекается теплом внизу живота. — С остальным уже разберемся!
Глава 12. Милослава
— Подождите пять минут. Пока настоится. — делаю шаг назад и смотрю на сильную мужскую руку, обнимающую кружку на моем столе.
Вот оно мне надо?
Жила я и не знала эти руки с густыми короткими на предплечьях и массивными часами на запястье.
— Это хорошо. Люблю, когда настоится — специально смущает меня Литвинов двойным смыслом сказанного.
Я опускаюсь в жесткое кресло.
Почему не мягкое?
Все просто — хочется как-то подсобраться и не расплываться лужицей. Может, он мужчина и видный, но я тоже не уцененка какая-нибудь.
И помощь мне его не нужна. Я женщина самостоятельная и суверенитет свой охраняю покруче питбулей.
Сама танцую, сама пою, сама билеты продаю.
Так привыкла.
Закинув ногу на ногу, аккуратно отпиваю чай с ярким жасминовым вкусом и поднимаю глаза, ожидая, что полковник наконец-то разъяснит для страждущих, зачем пожаловал.
Сомневаюсь, что у него в кабинете кружки закончились? Или ему дымоган надоел? Как вообще он в нем дышит? Испытываю дикое сострадание к его легким.
Светло-голубые озера глаз сужаются и молча меня изучают. Долго и внимательно.
Впервые в кабинете, в котором каждую деталь я лично создавала для комфорта, чувствую себя неуютно. Как микроб под микроскопом.
— У вас разные серьги? — хрипло спрашивает сосед.
Я инстинктивно тянусь к уху.
Ну и зрение у человека. Только позавидовать.
— Да, — поглаживаю металлическую луну.
— А еще вы носите разные туфли?
— Хочу похвалить вашу наблюдательность.
— Это что-то значит или вы просто не заморачивались с утра? — мрачно интересуется.
— Я выгляжу как женщина, которая не заморачивается, как она выглядит? — за заносчивостью скрываю, как сильно оскорбляюсь.
— Я же не так сказал. Пожалуйста, не быкуй. — примирительно говорит.
Не быкуй пожалуйста?
Какой вежливый австралопитек!
Отхлебнув чай, морщится и опускает взгляд в вырез моей рубашки. Живет в нем слишком долго по меркам приличий.
Я не выдерживаю
Пожалуй, сейчас и правда "быкану".
— Вы специально меня смущаете, Давид Андреевич? — спрашиваю без какой-либо агрессии, но так бодренько. Очерчивая личные границы строгим голосом.
— Да в рот мне пароход. Я тебя смущаю? — усмехается.
